Он вышел из машины, нацелив на Лемнера хрустальный розовый глаз. Лемнер приготовился рапортовать, но Светоч остановил его и обнял.

— Передаю от Президента Леонида Леонидовича Троевидова благодарность за службу, — Светоч выпустил Лемнера из объятий и оглядывал, словно хотел убедиться, того ли он обнимал.

— Служу России! Служу Президенту! — Лемнер чутко улавливал запахи, которые привёз с собой Светоч. То были запахи, витавшие в кабинетах власти, запахи смертоносных интриг и скрытых опасностей. От этих опасностей не спасала броня, охрана, зенитные ракеты. Опасности могла обнаружить животная чуткость, утончённая бдительность и вчерашние предупреждения Ланы. Она слышала шёпоты властных коридоров.

— Взятие Бухмета означает перелом в украинской войне. «Нью Йорк Таймс» пишет о стратегическом поражении Киева. Китайцы прислали Президенту поздравление. Недобитки Чулаки отказались от реванша.

— Пообедаем, Антон Ростиславович, а потом поедем в войска, посмотрим лагеря. Сможете побеседовать с бойцами, кто брал Бухмет.

— Не буду обедать, сразу в войска, — Светоч нетерпеливо посмотрел в поля, где, по его мнению, находились войска.

Они прибыли в лагерь, в лесной пансионат, уцелевший от бомбардировок. Вокруг лагеря плотным каре построились бэтээры. Тяжёлая самоходка уставила в небо непомерно длинный ствол, ещё недавно посылавший снаряды в горящий Бухмет. В соснах стояли деревянные корпуса. Топились печи. Дым валил из труб. Была развёрнута полевая баня, просторные палатки, где пыхтели котлы, хлестала горячая вода. Солдаты сбрасывали замызганную, истлевшую от пота одежду, парились, окатывались горячей водой, мылились душистыми шампунями, ахали, хохотали. Голые, охваченные паром, бежали в соседнюю палатку, где облекались в чистые белые рубахи. Выходили из палатки блаженные, с розовыми лицами, в белых одеждах, как праведники.

Вава, бритый, помолодевший, пахнущий одеколоном, повёл Светоча в корпуса для беседы с солдатами, а Лемнер пошёл встречать приехавшую в лагерь певицу Юлю Чичерину.

Концерт состоялся в клубе. Топилась печь, тянулись ряды скамеек. Над сценой висела хоругвь, с неё в зал смотрел Спас огромными, чёрными, ужаснувшимися глазами. Светоча и Лемнера усадили в первом ряду. Солдаты тесно уместились на лавках, жадно, нетерпеливо взирая на сцену. Чичерина появилась, маленькая, хрупкая, в свитере, с гитарой, сверкнувшей лаком. Уселась на табуретку под Спасом, держала гитару, косо глядя на струны, будила их, завораживала, колдовала, не замечая множества обожающих глаз. Подняла голову, воздела брови, как будто изумилась многолюдью, и вдруг яростно плеснула пальцами, ударила по струнам. Полыхнуло взрывом, тусклые лампы зажглись, как дворцовые люстры.

Казалось, прилетела и ударила молния. Случилось преображение. Маленькая хрупкая женщина стала огненной, грозной. Стала бурей, взрывной волной, слепящим светом. Неслись бэтээры, мчались в небесах пятнистые «аллигаторы», самоходки долбили проломы, пехота вставала из траншеи и шла на пулемёты. Сидящие в зале солдаты восхищённо и грозно внимали. Это была их певица, их Донбасс, их подбитый горящий танк. Войну, на которой они сражались, воспели. Их угадали, их беззвучные помыслы облеклись в восхитительную музыку. Их проклятья и стоны перелились в расплавленные, как свинец, слова.

Это было о них, о русской пехоте, жертвенной и бесстрашной, которая дойдёт до днепровских круч и принесёт с войны свои раны, ордена, бреды во сне, неутешные богомолья.