|
Разрушают памятники нашему духовному праотцу, сжигают поэмы «Евгений Онегин», «Полтава», «Медный всадник». А также стихотворение «Я помню чудное мгновение», которое стало нашим походным маршем. Мы вернём на место все разрушенные памятники Пушкину и поставим новые. Проведём большие Пушкинские чтения в Киеве, Варшаве, Лондоне, Берлине, Париже, Риме и других городах, помельче, где забыли «Сказку о Золотом петушке», «О царе Салтане». Нам предстоит жестокая схватка. Если кто-нибудь из вас оставит без приказа позицию и побежит, я застрелю его из золотого пистолета. Если побегу я, пусть тот, кто окажется рядом, прострелит мне голову. Не все из вас примут участие в Пушкинских чтениях. Одних разорвут снаряды, других пробьют пули, третьи сгорят в огне. Сейчас, перед тем как погрузиться в вагоны, я обращаюсь к вам, бойцы. Если кто-либо не уверен в себе, боится оказаться трусом, он может остаться, и это будет поступок не труса, а мужественного человека. Потому что отказ идти на фронт с братьями по оружию требует большего мужества, чем идти на пулемёт в атаку. На размышление две минуты!
Лемнер отодвинул рукав, открыл на запястье офицерские часы, на которых среди множества стрелок была одна, с бриллиантом, которая показывала время до смерти. Строй молчал. Было слышно, как содрогаются в тепловозе двигатели. Через минуту строй покинул солдат, невысокий, худой, с пухлыми, почти детскими губами. — Имя, боец! — Лемнер надвинул рукав на часы. — Лукашин Степан. — Подойди! Солдат несмело подошёл. Лемнер обнял его. — Спасибо за честность, Степан Лукашин. Мой наказ. Иди в монастырь и молись за нас. Богородица тебя услышит. Солдат уходил, переставляя вялые ноги. Строй молча смотрел ему вслед. — Вава, командуй оркестру! Пусть играют походный марш! Оркестр блеснул трубами, ударил в тарелки, глухо забил в барабан. Строй качнулся и единым дыханием ухнул: — Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты! Вава двигал желваками, сводил на сторону челюсти, пел: — Как мимолётное виденье! Строй в камуфляже, с тяжёлыми автоматами, с набухшими на лбах складками рычал: — Как гений чистой красоты! Романс в исполнении суровых непреклонных певцов слушали машинисты тепловоза, жители соседних со станцией домов, летящие над составом вороны. Романс слушала рыжекудрая Матильда, сгоревшая в усадьбе Свиристелово, проститутка Алла, замёрзшая на полярной льдине, чернокожая Франсуаза Гонкур, сражённая пулей у озера Чомбо. Слушала женщина с голой грудью, которую он видел в детстве в окне. Слушали обитатели квартиры с надписью «Блюменфельд». Слушала Русская история, наедине с которой остался Лемнер.
Глава двадцать первая
В детстве Лемнер жил на даче, в подмосковной деревне Лаговская. Дачу снимали у деревенской хозяйки Ефросиньи Ивановны, тёти Фроси. Она любила маленького Мишу, кормила его малиной, лазала с ним на чердак, показывая старые прялки, веретёна, деревянные корыта и ступы. Ветхое, руками струганное дерево волновало Мишу, было из русских сказок. Миша представлял, как тётя Фрося ночами залезает в ступу, хватает помело и летает над Лаговской. Тётя Фрося смеялась, гладила Мишу по головке, приговаривая: — Да какой же ты, Мишенька, ладный, пригожий! Теперь, спустя годы, отправляясь на Украинский фронт, Лемнер вдруг вспомнил чудесную деревню, кусты малины с красными ягодами, корзину с сыроежками, лисичками и подберёзовиками, и добрые глаза тёти Фроси, и её певучее: «Да какой же ты, Мишенька, ладный, пригожий». Выбирая себе позывной, он выбрал «Пригожий». Вава стал зваться «Крутой». Лемнер шёл в колонне к линии фронта. |
