В воскресенье днём в клубе часовщиков читая по- немецки, — не по писаному, по коротким тезисам раз­вивая свободно — реферат „Пойдёт ли русская рево­люция по пути Парижской Коммуны?" перед двумя­стами собравшихся, он плохо ощущал своих слушате­лей, что им интересно и чего они ждут, он как будто потерял чувствительность — не видел зала, не ощущал бумаги в руке и обронил чувство времени. Да больше: он потерял нежность к своей исконно-любимой Ком­муне и, затягиваемый, незаметно сам всё более затя­гиваемый, уже сливал два опыта двух революций, не столько в формулировках, сколько в забегающих мы­слях и чувствах, два опыта — Коммуны и этот, внезапно расцветший — обманный? или единствен­ный, всею жизнью готовленный: не повторить нам оши­бок Коммуны, её двух основных ошибок: она не за­хватила банков в свои руки и была слишком велико­душна: вместо повальных расстрелов враждебных классов — всем сохраняла жизнь и думала их перевос­питывать. Так вот, самое гибельное, что грозит про­летариату — это великодушие в революции. Надо на­учить его не бояться безжалостных массовых средств!

Что там вывели часовщики Шо-де-Фона, а сам он всё больше захватывался тревогой: ведь время уте­кает! Пока читается тут реферат, а там, в Петербурге, что-то утекает неповторимо, кто-то жалкий и недостой­ный всё более вцепляется во власть.

Тут на трибуну заступил французский лектор, а Абрамович собрал всех здешних русских, и, пока было время до поезда, минут 25, Ленин стал и им читать что-то вроде реферата — да всё о том же, только те­перь уже без сравнений, прямо — что забирало и их и его, и прямыми же словами кончил:

— Если понадобится, то мы не испугаемся пове­сить на столбах восемьсот буржуев и помещиков!

Поезд покачивал, а он — всё думал и думал. В Петербурге нет настоящей силы. Сила — это царь с его аппаратом, но их вытолкнули. Сила — это армия,

но она прикована к фронту. А кадеты — никакая не сила. А Совет депутатов — много ли весит? как он там? И большая опасность, да почти наверняка, его захва­тывают сейчас чхеидзевые меньшевики. В Петербурге — пустота, в Совете — пустота, и засасывающе ждёт, зовёт — его силу. И если бы успеть взять Петер­бург — можно было бы потягаться и с армией, и с ца­рём.

Так — ехать? Решиться — ехать???...

Побалтываемый быстрым бегом поезда, во втором классе, Ленин сидел у окошка, отражаясь в его темно­те вместе со светлой внутренностью вагона, смотрел, смотрел, не замечал, как давал билет на проверку раз и другой, не слышал, как проходили, объявляли стан­ции, — думал.

Ехать?..

То состояние, когда не видишь, не слышишь — сидят ли тут еще в вагоне другие. При окне — один, в поезде — один, и потому Инесса — не в Кларане, Инес­са едет с ним рядом. Как хорошо, давно так не гово­рили.

Понимаешь, ехать — никак нельзя. И не ехать — никак нельзя... А вот что: а не поехать ли вперёд пока тебе? Ты и ничем не рискуешь. И тебя везде пропу­стят. (Это — вполне невинно, это — не противоречие: кого любишь — того и посылаешь вперёд, естественно, о ком больше всего заботишься — вместе с тем и о деле заботишься. Так — всегда, а как же иначе? И если не отказала прямо — значит, согласна.)

Скоро год, как не виделись. И уже как-то оно рас­падалось... Но в день знаменательный, коммунный, счастливый, болтаемый в поезде бок-о-бок с Инессой, — он тепло и радостно почувствовал прежнюю бли­зость её и неизбежную надобность её, так почувство­вал, что два слова сказать ей всамделишных — вот сейчас загорелось, до завтра нельзя отложить!

И на одной станции выскочил, купил открытку. На другой — бросил в почтовый ящик.