Девочки едва-едва сидели на уроках, которые уже начались у них со второго дня нового года, и поминутно поглядывали на дверь. Масса странностей поражала их в это утро: и беготня, и суетня по пансиону, и таинственное шушукание в коридоре, и то, что вместо обычно дежурившей во время уроков Уленьки в классной сидела сестра Агния.

— Что бы это значило? — недоумевали монастырки.

Их любопытство было подожжено.

И вот все разрешилось неожиданно и странно.

— Уленька при смерти! Уленька умирает! — объявила сестра Агния девочкам в то время, когда они, одетые по-праздничному, чинно сидели в спальне, ожидая экипажей от княгини, так как в то утро их должны были везти на репетицию спектакля в княжеский дом.

— Уленька при смерти! Уленька умирает! — словно громом небесным ошарашило девочек.

Тесной недоумевающей толпой окружили монастырки сестру Агнию.

— Что?! Как умирает?! Почему умирает? Вчера еще была здорова?! Отчего? Что случилось с Уленькой? — слышались вздрагивающие от волнения голоса.

Ее дружно ненавидели всем пансионом, эту Уленьку, ей никогда не желали добра; больше того: на ее голову призывались всевозможные несчастья. Но смерти ей никто не желал, смерти ее никто не хотел.

И детские сердца, чуткие, добрые и отзывчивые даже к врагам, забили тревогу.

— Как умирает? Неужели умирает Уленька?

— Да, дети… Ее болезнь очень опасна, очень… Воспаление мозга от внезапного, сильного испуга… Что-то случилось с Уленькой в эту ночь. Она была сильно потрясена, испугана. Ее нашли распростертою на полу без чувств… Может быть, ее умышленно напугал кто-нибудь из вас? О, как это жестоко! Господь не простит такого греха…

И с этими словами Агния поспешила в комнату больной.

Долгое молчание воцарилось в спальне.

— Умирает! — наконец первая очнулась маркиза.

— И почему бы? — тихо сорвалось с уст Раисы.

— Испугали, говорят. Но кто, кто?

И честные, прямые глаза Ольги Линсаровой оглядели проницательным взглядом подруг.

— Жестоко! — подхватила Паня Старина, — о, как жестоко!

Что-то быстро метнулось, кинулось ей на шею, и потрясенный голос прорыдал:

— Я… я виновата… в болезни Уленьки… в ее смерти быть может… Я… я… одна я… — со стонами, воплями и рыданиями срывалось с трепещущих уст Катюши Играновой, бившейся в истерическом припадке на груди Пани.

— «Мальчишка», милый, что с тобою? — обступили Игранову монастырки. О чем ты, голубушка, родная, Катя?

— Девочки… голубушки… золотенькие!.. Ох, Господи! Ужас какой!.. Не знала я, что этим кончится… Я пошутить и… и отомстить хотела Уленьке за ее доносы и передачи матушке и… и… решила ее напугать… взяла простыню и щетку половую и сорочку набила тряпьем… Вышло привидение большое, страшное… Пальцы бумагой обернула, трубочками, как когти, и к ней, к Уленьке, ночью… тихонько вошла… щетку высоко подняла… Вышло высокое чудище… Уленька испугалась, закричала… упала, а… я… я убежала… Грешница я, девицы, великая грешница, и нет мне прощенья!..

Новым приливом рыдания заключила свою исповедь Катя.

Девочки теснились вокруг Катюши, оторопелые, испуганные, не зная, чем утешить, успокоить несчастного «мальчишку». Первой заговорила маркиза.

— Не плачь, Катюша, ведь ты не хотела этого… ведь ты пошалила только, — ласково утешала она все еще истерично всхлипывающую Катю.

— Не хотела, не хотела она! — подхватили и остальные.