— Я постараюсь, мой ангел! Но совершенно не знаю, когда освобожусь.

— Когда освободишься, тогда и приходи. Я буду ждать.

— Но не ночью же. К тому же, я уже тут два раза пил кофе с булочками. Правда, место для пельменей еще имеется. Извини, больше не могу говорить: звонят.

Убрав один мобильник в карман, он достал другой: звонила Лидия Максимовна, интересовалась, когда будет самолет. Выслушав ответ Теплякова, велела ждать. Что ж, ждать так ждать. Как говорится, солдат спит, служба идет. А спать и ждать — одно и то же. И он, откинув кресло, вытянул ноги и закрыл глаза. И, как всегда, увидел улыбающееся лицо Машеньки.

— Молодой человек, — произнес над ним женский голос, и чья-то рука дотронулась до его плеча.

— А? Что? — Тепляков открыл глаза и увидел лицо пожилой женщины. И тоже улыбающееся.

— Ваш рейс должен приземлиться минут через десять, — сообщила она. И уточнила: — Ведь вы ждете двести семнадцатый? Не так ли?

— Да-да! Спасибо, — поблагодарил он, вспомнив, что женщина эта стояла рядом, когда он в справочной узнавал о времени прилета самолета со своим шефом.

Михал Михалыча, как ни странно, Тепляков до сих пор не может себе представить живым человеком, со всеми полагающимися человеку особенностями. И это несмотря на то, что видел его фотографию: человек как человек, ничего особенного. Разве что шея короткая и такая широкая, что голова на ней будто бы взята у другого человека. Но добродушное лицо, несмотря на узкий лоб, не вязалось с представлением Теплякова о торговце, который держит в своих руках тысячи и тысячи человеческих жизней. Он представлялся ему как некий символ алчности, что-то вроде статуи, изуродованной болезненной прихотью скульптора, но статуи живой, напичканной электроникой, зато начисто лишенной человеческих чувств. Впрочем Теплякова это ничуть не пугало. В его прошлой жизни командира взвода такими же виделись ему и боевики, безжалостные, падкие до денег, прикрывающиеся трескучими фразами о боге, чести, свободе и своем предназначении.

— А вы так улыбались во сне, что мне жалко было вас будить, — добавила женщина. Спросила: — Приснилось что-нибудь приятное?

— Да-да, приснилось. А вы — учительница?

— А что, заметно? — удивилась женщина.

— Речь у вас очень правильная, почти литературная.

— Надо же. А я и не замечала. Впрочем, вы угадали. Я преподаю в медучилище анатомию человека. — И пояснила: — Детям нельзя преподавать, пользуясь косноязычной речью.

— Совершенно с вами согласен. Моя мама тоже была преподавателем. Правда, она преподавала музыку.

— Не имеет значения, что именно преподавать. Важно, как это делать. А… А почему вы сказали: была?

— Она вместе с папой погибла в авиакатастрофе.

— Я вам сочувствую, молодой человек. Кстати, вы женаты?

— Нет еще.

— Встречаете свою девушку?

— Почему вы так решили?

— По тому, как вы улыбались во сне. И если я не ошибаюсь насчет девушки, то, извините, как же вы — и без цветов?

— Вы ошиблись. Я встречаю своего шефа. И он — не женщина.

— А-ааа, вот как. Ну, тогда совсем другое дело. Я имела в виду…

Но тут радио сообщило, что борт номер двести семнадцать приземлился, встречающих просят пройти в зал номер четыре.

— Вы тоже встречаете этот борт? — спросил Тепляков, когда они стояли на движущейся лестнице эскалатора.

— Да, тоже.