Вечер был испорчен.

Только подходя к дому, Машенька остановилась и произнесла жалобным голоском:

— Юрочка, я на тебя совсем не сержусь. Честное слово! Я была в нашем театре всего один раз, еще когда училась в восьмом классе: нас всем классом водили на дневной сеанс. Тоже было… — Машенька не договорила, поведя рукой в пуховой варежке, будто отстраняя что-то липкое и отвратительное.

— Извини, малыш, — пробормотал Тепляков. — Я слышал нечто пренебрежительное о нынешнем театре, да и по телику как-то показывали, но мне казалось, что это случайность, причуда бездарного режиссера, потому что театр — это… это должно быть что-то высокое и чистое. Тем более — оперетта. Моя мама называла оперетту буйством красок, музыки и голосов. А тут… Впрочем прав старик, который сидел за нами: почти во всем, что касается искусства и литературы, у нас вместе с водой выплеснули ребенка и заменили его бездушной куклой.

— Но мы же с тобой не будем этого делать? Правда? — воскликнула Машенька, заступая ему дорогу.

— Правда, мой ангел, — согласился Тепляков. — У нас с тобой все будет как надо!

Он подхватил ее на руки, закружил, они свалились в сугроб и долго выбирались из него, хохоча во все горло, наконец-то сбросив с себя нечто, прилипшее к ним в бывшем храме, где обосновался торгаш, считающий каждую копейку.

Глава 17

Тепляков возвращался на квартиру в самом радужном настроении. Бог с ним, с театром! Есть в жизни вещи поважнее. Тем более что настанет время, когда Машенька возьмет за руки их детей и поведет в этот же театр, но совсем не нынешний, и даже не прошлый, мамин, а какой-то другой, но не менее прекрасный, где ряженые люди когда-то так изображали жизнь минувших эпох, что невольно верил им, что так оно и было на самом деле. И действительно: мужчины всегда любили женщин, а женщины мужчин, всегда существовало соперничество между теми и другими, всегда существовало благородство и подлость, честность и жульничество, и всегда в борьбе между ними рождалось нечто более совершенное и прекрасное. При этом Тепляков понимал, что это всего лишь его мечты, привитые ему в детстве и до сих пор оставшиеся с ним. Но по-другому он не мог. И не хотел.

Он шел по тропинке, снег поскрипывал у него под ногами. Кривобокая ущербная луна вставала над темной гривой лесопарка, синие тени вытягивались по серым снегам, редкие фонари пятнали ограниченные пространства желтым светом, и в этом свете мотыльками кружили редкие снежинки. Дышалось легко, будто и не дышал, а пил морозный воздух, напоенный запахами сосновой хвои.

Вдруг на тропинку из тени вышли двое и остановились, явно поджидая его, Теплякова. И ему сразу же вспомнились угрозы Зинки. Он подобрался, сделал два-три глубоких вдоха-выдоха, замедлил шаги, пытаясь оценить своих противников. Вот этот, что справа, повыше и поплотнее того, что слева. Не исключено, что один из них левша. Но дракой по правилам тут явно не пахнет. Следовательно, надо рассчитывать на ножи или обрезки арматуры. Вот только гладкие подошвы его выходных туфель не приспособлены для драки, следовательно, надо будет заманить их на глубокий снег: там у них шансы примерно равны. Ну, как говорится, черт не выдаст, свинья не съест.

Двое все ближе и ближе. Осталось шагов десять, но не видно, чтобы они хоть как-то готовились к нападению: то ли очень опытные и уверенные в себе, то ли самоуверенные вахлаки.

Осталось метра четыре. Уже видно: тот, что повыше, молод, не старше тридцати; тому, что пониже, явно за сорок. Оба одеты в пятнистые куртки — в такие же, как и у самого Теплякова. И ни в лицах их, ни в фигурах ни малейшей угрозы. И тут один из них, — тот, что постарше, — шагнул навстречу и спросил:

— Гражданин Тепляков?

— Да, Тепляков.