А вон и Машенька — в белой куртке с меховым воротником и капюшоном. Она на мгновение задержалась на площадке перед дверью, вглядываясь вдаль. Вот заметила Теплякова, помахала ему рукой, сбежала по ступенькам, отмахнулась от кого-то, кто к ней приставал, и быстро зашагала в его сторону, иногда переходя на бег.

«Вот идет ко мне моя жизнь, — подумал Тепляков, переполняемый чем-то большим и теплым. — И ничего и никого мне больше не нужно. Она не предаст, не станет ловчить, искать за мой счет какую-то исключительно свою выгоду. Это, наверное, и есть настоящее счастье».

Машенька приближалась с сияющей улыбкой. И Тепляков, как всегда при встрече с нею, не мог удержать ответную улыбку, хотя его улыбка наверняка мало походила на такую же радостную и даже счастливую улыбку Машеньки.

Она подошла, молча протянула руку. Он взял ее в свою, снял теплую варежку, чуть наклонился, поцеловал длинные, тонкие пальцы. И тоже не говоря ни слова. Да и о чем говорить? Между ними и так все ясно и понятно до последней буковки и запятой.

По узкой тропинке, протоптанной между сугробами, они шли друг за другом: Машенька впереди, он за нею. Иногда она шла задом наперед и при этом заливалась радостным и беспричинным смехом, будто идти таким манером никак нельзя, чтобы не смеяться. И Тепляков чувствовал, как все лицо его расплывается в глупейшей улыбке, и ничего не мог с этим поделать.

— Мы с тобой похожи на дурачков, да? — заглядывала Машенька в его глаза.

— Наверное.

— Еще как похожи! — радовалась она.

На четвертый этаж они взлетели, прыгая через одну, а то и две ступеньки. И долго не могли отдышаться в тесной прихожей, где смех наконец прорвался наружу громким и неудержимым хохотом.

— Ты был в поликлинике? — спросила Машенька, когда они, освободившись от верхней одежды и устав смеяться, стояли, прижавшись друг к другу.

— Был.

— И что?

— В понедельник на службу.

— Как жа-аль, — протянула Машенька.

— Но когда-то же мое безделье должно закончиться.

— Да, но теперь ты опять будешь пропадать по нескольку дней, а я буду волноваться и думать, что с тобой что-то случилось.

— Обещаю тебе звонить как можно чаще.

— Да-ааа, — капризничала Машенька, надувая губки. — Мне этого мало. Мне опять станут сниться сны, как ты меня целуешь. И я опять буду просыпаться и плакать.

— Бедненькая моя, дорогая, любимая, — шептал Тепляков, целуя Машенькино лицо, и слова эти так естественно слетали с его губ, словно были частицами его дыхания.

— Твоя, твоя, вся-вся твоя… милый, хороший, любимый. — лепетала Машенька, слабея и повисая у него на руках.

Настенные часы в гостиной заскрипели, отсчитав три удара. Тепляков вздрогнул, очнулся.

— Сейчас придет мама, — произнес он хриплым голосом.

— Вот так всегда, — вздохнула Машенька, выскользнула из его рук и скрылась в своей комнате.

Тепляков прошел в гостиную, включил телевизор, но мало что видел из происходящего на экране и почти ничего не слышал: сердце продолжало сильными ударами биться о ребра, будто требуя от него возвращения к прерванному счастью обладания дорогим существом.

А в прихожей уже звучали голоса Татьяны Андреевны, Маши и Даши. Дольше оставаться в стороне от общей суеты казалось Теплякову неприличным, и он, открыв двери, остановился на пороге, всклокоченный и смущенный.

— Ой! — воскликнула Машенька.