Утром, после обхода, Тепляков узнал, где лежит Коврова, пошел ее навестить. Его мучил вопрос: знала Лидия Максимовна о том, что Мих-Мих является гомиком, — а он был уверен, что она не могла не знать, — и если знала, почему не предупредила Теплякова с самого начала?

В палате, где лежала Коврова, стояло всего две койки. Вторая была аккуратно застелена и явно не занята. Едва перешагнув порог, Тепляков увидел лицо Лидии Максимовны, жалкое и беззащитное, наполовину забинтованное; черные глаза ее, набухающие слезами, выглядывающие из белой повязки, о чем-то умоляющие, резко выделялись на белом фоне. Решительность, с какой Тепляков шел на свидание с ней, оставила его, и он, усевшись на табуретку, не знал, о чем говорить. Он даже забыл поздороваться, так его поразила перемена в женщине, которая с самого начала производила на него впечатление неуемной энергии и решительности.

— Что с тобой? — тихо спросила Коврова, положив свою руку на его забинтованные пальцы.

— А-а, это? Это… — начал он и запнулся, не зная, что говорить дальше. И вдруг, неожиданно для самого себя, выпалил: — Вчера Мих-Мих… то есть мы вместе… упали с лестницы. Он ударился затылком о ступеньку… короче говоря, травма, не совместимая с жизнью. Вот. Идет следствие.

— Бедненький, — прошептала Лидия Максимовна и погладила его бинты. — Я очень виновата перед тобой, Юрочка. Очень. Прости меня, если сможешь.

— Вам уже сказали? — удивился Тепляков.

— Нет, — прошептала она. — Но я была уверена, что кончится все это очень плохо. Только не знала, когда и каким образом. Конечно, надо было предупредить тебя, а я… Впрочем, вряд ли это помогло бы или что-то изменило. Судьба — ничего не поделаешь.

— То есть, вы хотите сказать, что брали меня?.. — начал он, огорошенный еще смутной догадкой о той роли, которая ему отводилась.

— Нет, нет! — ответила она. — Я надеялась, что ты как-то повлияешь на него. Рассадов охарактеризовал тебя, — продолжила Лидия Максимовна после паузы, глотая согласные, — как человека смелого, решительного и бескомпромиссного. Я надеялась. — Она вдруг задышала тяжело и часто открытым ртом, и Тепляков, вскочив, кинулся вон из палаты в поисках медперсонала.

Дежурная сестра лишь глянула на Коврову и быстро вышла из палаты. Через несколько минут она вернулась с врачом. Затем почти бегом выскочила в коридор, скрылась за одной из дверей, оттуда торопливо вышли сразу трое в белом. Две из них — женщины.

В полуоткрытую дверь Тепляков видел, как они суетились вокруг койки, на которой лежала Коврова, как устанавливали капельницу. Оставаться здесь дальше не имело смысла, но он продолжал чего-то ждать, сидя на стуле возле сестринского поста.

Когда суета утихла и все вернулись туда, откуда были вызваны, Тепляков спросил у сестры:

— Что с ней?

— А-а! Ничего особенного, — словоохотливо ответила она. — При отеке легкого обычное явление. Правда, бывают и рецидивы. Но крайне редко. А вы ей кем приходитесь? — и с любопытством уставилась на Теплякова.

— Родственником, — ответил он, сам не зная зачем. Поднялся и побрел на мужскую половину.

Догадка, возникшая у него возле койки Ковровой, сверлила его мозг, ища подтверждения в минувших поступках и разговорах. И не находила.

Глава 25

Когда Тепляков вернулся в свою палату, то увидел на соседней койке пожилого грузного мужчину с обширной круглой лысиной, окруженной редким седым волосом. Мужчина устремил на Теплякова любопытный взгляд своих маленьких и глубоко посаженных светлых глаз, губы его дрогнули в доброжелательной улыбке.