|
При этом рассказывая студентам, что за границей имеются такие университеты, в которых существуют лаборатории, оснащенные тем-то, тем-то и тем-то. Конечно, мы писали и в Академию наук, и в Минобр, и в Думу, и еще черт знает куда, и отовсюду один ответ: нет средств. И точка. И мне, старому дураку, пришла в голову идея: везде берут взятки с кого только можно. У нас — со студентов, из которых никогда не получится ни ученых, ни даже приличных инженеров, поэтому ни один уважающий себя предприниматель не возьмет их на работу. Я даже не знаю, зачем им образование. Зато есть давно установившиеся такса: зачет — столько-то, экзамен — столько-то. Ну, выпустим мы этого дурака в свет, повертится он там, покрутится, ничего не выкрутит и не вывертит и встанет за прилавок. И поделом. Зато можно за эти деньги… нет, не купить заграничное оборудование, а самим изобрести и заказать на заводе. Хотя бы на нашем электромоторном. И я стал брать. Но не со студентов, а с их отцов. В том числе и за то, чтобы зачислить на факультет вольным слушателем. Короче говоря, за все. Потому что не всех своих чад богатые жулики могут послать учиться в Оксфорд. И каждому доброму папаше внушал: чтобы ваш сын получил хорошее образование, надо то-то, то-то и то-то. Внесите, Христа ради, в фонд оснащения лабораторий. Ну, и вносили. Иногда довольно крупные суммы. И несколько самых необходимых приборов мы заказали. Заводчане нам их начали делать, но… но какой-то прохиндей донес — и я оказался здесь. Пока еще не на нарах, а только для того, чтобы подготовить мое сердце к радикальному изменению моего статуса. Такая вот, мой юный друг, история. Чем она закончится, пока не знаю. Да и знать, честно говоря, не хочется. А вы на какой стадии? Простите за назойливость.
Тепляков наморщил лоб, пытаясь найти ответ на заданный вопрос. Но в это время в дверь постучали. — Входите! Открыто! — своим поставленным голосом откликнулся Дименский. Дверь отворилась, и на пороге появился бывший следователь Данила Антонович Шарнов в накинутом на милицейский мундир белом халате, с пакетом в опущенной руке. — Разрешите? — О! Шарнов! — воскликнул Дименский радостно. — Заходите, Данила Антонович! Милости просим! Шарнов приложил к губам палец, и профессор, выставив вперед ладони, сделал несколько приглаживающих движений: мол, все понял, молчу-молчу-молчу! Только сейчас Тепляков обратил внимание на руки Дименского, на ладони, покрытые бурыми нашлепками мозолей, с обожженными пальцами, еще не совсем зажившими царапинами и ссадинами, — они походили на руки слесаря, но никак не профессора. Шарнов закрыл за собой дверь, приблизился, пожал каждому руку. — А вы снова-здорова, профессор? — укоризненно покачал он головой. — Так ведь, дорогой мой Данила Антонович, всё, знаете ли, как-то не так. Странные людишки нас окружают, новая формация — никак не привыкну. — А я к Теплякову, — сообщил Шарнов. — Вот и пришлось вырядиться. Так что вы меня не выдавайте. — Ни-ни-ни-ни! — замахал руками Дименский. — А вы, стало быть, знакомы. Оч-чень хорошо! А то я смотрю, мой юный друг несколько скукожился. — Есть от чего, есть от чего! — поспешил на помощь Теплякову Шарнов. — Я на минутку. Пока меня не успели разоблачить. — Все понял! — воскликнул громким шепотом Дименский, встал, подошел к двери, приоткрыл, выглянул, затем вышел и так же тихо прикрыл. Шарнов осторожно опустился на соседнюю кровать, прислонил пакет к тумбочке. — Хороший мужик этот Дименский, — произнес он с теплой улыбкой. — Но не от мира сего. Да. Вот и страдает. Впрочем, речь не о нем. |
