Ставшие ритуальными визиты молодой пары вносили необходимое разнообразие в монастырский уклад этого социально-педагогического эксперимента.

Кирилл легко общался с Олегом, как оказалось, знакомым со многими людьми из его прошлой, дискотечной жизни. Швецов вообще был интересен Кириллу. Внешне открытый, спокойный, излучающий уверенность Олег производил первое впечатление не очень хитро устроенного человека, довольствующегося в этом мире общепринятыми внешними символами мужского достатка и успеха – машиной, достаточным количеством денег, красивой спутницей из приличной семьи. Но Кирилл, глядя на внешне невозмутимого спутника Альбины, все же физически ощущал беспокойство последнего. И вот здесь, на этом самом месте, обрывалась его всегда присутствующая логика. Он чувствовал, что двойственное состояние Олега каким-то образом связано с ним, Кириллом, и с Альбиной. Именно так, именно в такой очередности. Хотя, и в этом Кирилл был предельно честен с самим собой, поводов к подобному беспокойству абсолютно не существовало. Ему было приятно общество Альбины, он по достоинству мог оценить продуманность ее туалета, ухоженную, несмотря на тяжелый ручной труд закройщицы, внешность, но не более того. Женщиной, способной смутить его вынужденный сексуальный покой, он Альбину себе просто не представлял. Впрочем, его вообще не интересовало сейчас все, что так или иначе было связано с сексом. Это не доставляло никаких неудобств, не вызывало никаких тревог, но оттого, что в стройной картине нынешней жизни могло появиться нечто дискомфортное, относящееся к возможной ревности Олега Швецова, и этот дискомфорт мог быть связан с его персоной, Кириллу становилось досадно.

Прогулки позволяли ему вот так, долго и обстоятельно, взвешивать все шаги и поступки, которые приходилось сейчас совершать, и эта обстоятельность, впервые в жизни ставшая свойственной его отношению к людям, буквально бунтовала против незамысловатой треугольной интрижки. Гораздо большую уверенность Кирилл испытывал от смутного, но допустимого предположения, что Альбине как существу, тонко чувствующему малейшую материальность мыслей и идей, как человеку творческому, свойственно по наитию предполагать в общении с ним, с Кириллом, некую возможность соприкосновения с более высокими сферами бытия, недоступную простому обывательскому сознанию.

И то, и другое объяснение юношу одинаково не устраивало. В первом случае потенциальная ревность Олега суммировалась с невысказанными переживаниями Домового по поводу Верочки и ничего иного, кроме дополнительного стимула к смене места проживания, собой не представляла. Относиться к этому в новом своем свойстве – обстоятельно и серьезно – значило развивать в себе излишнюю мнительность. Это Кирилл прекрасно понимал и потому старался об этом не думать. Важен был вывод, а не его причина. Как раз об этом он сегодня и думал, услышав напоминание Вадима о гостях. К тому же, сменив место жительства, он одновременно убивал двух зайцев – дистанцировал себя и от Иволгина, и от Альбины. От Альбины не как от женщины, способной смутить его гормональный покой – в этом месте Кирилл улыбнулся, – а как от внешнего раздражителя в его величайшем искусе последних трех недель. Ведь ему огромных усилий стоило удерживать себя от желания поделиться с девушкой своим знанием о продолжающейся жизни Женьки! Особенно трудно это стало делать после Альбининого рассказа про встречу с Флорой Алексеевной, получение письма и Справедливое Возмездие, настигнувшее-таки негодяйку Муранец.

Верочка, словно почувствовав, что Кирилл изрядно углубился в дремучее самокопание, загукала. Кирилл отвлекся и, как оказалось, в самое время. Еще немного, и проснувшийся ребенок выпал бы из синей гэдээровский коляски, поскольку внимание девочки привлекли парковые аттракционы. Незаметно они добрались до парка имени Бабушкина. Зрелище огромных качелей – кружащих в небе лебедей, которые жужжали, как стадо взбесившихся «Запорожцев», крики и визг посетителей, недоступные слуху сосредоточенного Кирилла, возбудили девочку чрезвычайно.