Он вспомнил ее нежность, и страсть, и легкую дрожь, пробежавшую по ее телу, когда он прикоснулся к ней, и ее губы, шелковые и теплые, как лепестки согретой солнцем розы. Он целовал ее, он наслаждался ее вкусом, он обласкал языком ее всю, а она пылала и выгибалась навстречу его губам. Он вспомнил, как сливались в совершенном единении их тела, как ее пальцы вонзались в него, как она прижималась к нему и обещала, что будет любить его вечно… вечно. Он вспомнил неземную гармонию их одновременного взрыва. Они не могли насытиться друг другом в тот день. Как и в другие дни и ночи, когда она дарила ему себя.

Его страсть к ней была так велика, что он просто не в состоянии был утолить свой голод. Как и она свой. Когда она бросила его, крикнув, что любит его, но не настолько, чтобы заживо похоронить себя в техасской глуши, когда она навсегда уехала в Нью-Йорк, без единого слова сожаления, не ответив ни на одно его письмо, – он был твердо уверен, что ему пришел конец, что он умрет от разбитого сердца. Но он не умер; он лишь понял, что любовь умеет быть жестокой, и научился держать свои чувства при себе, так что Нотти досталось немного.

И вот пожалуйста, Фэнси снова свободна и спустя столько лет снова угрожает его душевному равновесию, вызывая совершенно нежеланные и ненужные воспоминания об их любви и страсти. Эти воспоминания меньше всего нужны сейчас, когда ему предстоит увидеть ее и переброситься парой незначащих слов в присутствии Грейси. Ему придется вести себя так, словно Фэнси ничего для него не значит. Но каким образом он с этим справится, если у него перед глазами стоит видение обнаженной Фэнси; если его пробирает дрожь при мысли, что Фэнси или Грейси – а может, и обе? – прочитают все на его лице?!

Черт, не нужно было слушать Грейси и поддаваться на уговоры прийти сюда. Хоть она и была права, конечно, сказав, что в таком городке, как Парди, где все друг друга знают, его отсутствие неминуемо вызовет пересуды.

Так что Джиму оставалось лишь молиться, чтобы Фэнси подурнела, покрылась морщинами или, на худой конец, растолстела после развода. А может, она стала покорной и слабовольной, а значит, и неинтересной для него? Господи, сделай так, чтобы он взглянул на нее – и не почувствовал ничего, кроме облегчения и отчужденности. С этой безмолвной молитвой Джим собирался было отойти от гроба и сказать Грейси, что проверит, как там его хулиганы, Оскар и Омар. Им недавно исполнилось по девять лет, но посторонний наблюдатель, послушав учителей, решил бы, пожалуй, что они страшнее банды головорезов времен Дикого Запада; что эта парочка появляется по будням в Парди исключительно ради охоты на школьных учителей, а по выходным – ради налета на местных лавочников.

За спиной Джима отворилась дверь.

Ровный, тихий гул голосов умолк. Комната вдруг стала меньше. Перед его мысленным взором снова появилось нежданное, но оттого не менее яркое видение прекрасного стройного тела Фэнси и ее сияющих глаз. Он опять отчетливо увидел, как она потянулась к нему навстречу, когда он один за другим убрал цветы с ее тела и прижался поцелуем сначала к матовой теплой белизне горла, а потом и к жаркой сладости губ.

Джим не увидел и не услышал ее, но он всем своим существом ощутил момент, когда самая известная дочь Парди переступила порог похоронного зала.

Она всегда была особенным созданием.

Ее присутствие электрическим разрядом пронзило его с головы до ног. Она нерешительно направилась к гробу матери – к нему, – и взгляды всех присутствующих были прикованы к ней.

Все взгляды, кроме его собственного.

Сердце его сдавило железным обручем страха – и он не в силах был поднять на нее глаза, хотя бы просто для того, чтобы проверить, услышал ли Господь его молитвы и превратил ли ее в толстую уродину.

Его обуял ужас при мысли, что она осталась прежней очаровательной, желанной и дерзкой Фэнси.