И он вытащил кусок Виталькиной рубахи.

Тот самый кусок! Помятый, со следами медной зелени, с вышивкой…

Мы смотрели на этот кусок, будто на дневник с записью: «Поведение – два!»

Крючконосый усмехнулся, перегнулся через Витальку, приподнял край рубахи и приложил к вырезу лоскут.

– Все в точку, – сказал он. – Так что же? Будем говорить?

Виталька переглотнул и сипловато, но храбро произнес:

– А почему мы с вами обязаны говорить?

– А! – сказал Крючконосый. – Я забыл объяснить! Разговор-то у нас не простой. Служебный.

Он выхватил из кармана красное удостоверение и, не открывая, помахал им перед нашими носами.

Мы подавленно молчали. И вдруг прямо над нами загрохотал звонок. Мы вздрогнули.

– Ах, нервы-нервы, – сказал Крючконосый. – Наш беспокойный, суетливый век… Вы одни пришли в цирк?

– С тетей… – пробормотал Виталька.

– С тетей Валей, – сказал я.

– Не будем заставлять волноваться тетю, – решил Крючконосый. – Она ни в чем не повинна. Топайте к тете, а завтра увидимся. Здесь, у цирка, на скамейке слева от входа. В девять утра. Ясно?

– Ясно, – мрачно сказал Виталька.

Крючконосый тонко улыбнулся.

– Вот и хорошо. Сообразительный народ. Никому ни слова. Запомнили? И обратите внимание: как вас зовут и где живете, я не спрашиваю. Почему? Потому что доверяю. Ну а если не придете… Сами понимаете, у нас не столица, человека отыскать нетрудно. Поняли?

Мы поняли. Поэтому второе отделение с дрессировщицей Бугримовой и ее львами не доставило нам особой радости. И самое скверное было то, что при тете Вале мы не могли обсудить свалившуюся на нас беду. Сиди, молчи и мучайся…

По дороге домой мы тоже молчали. Тетя Валя заволновалась: здоровы ли мы. Я, не подумав, отговорился, что болят животы: наверно, от мороженого. Тетя Валя встревожилась еще пуще и сказала, что дома сделает грелки, если мы не боимся.

Виталька был погружен в размышления и забыл, что разговаривает с тетей Валей, а не со мной. Он рассеянно откликнулся:

– Чего бояться? Грелка – не клизма.

Тетя Валя охнула и заявила, что с Виталием творятся невообразимые вещи. Он стал невозможным человеком. Он позволяет себе такие выражения! Очевидно, приближается тот жуткий переходный возраст, которого страшатся все педагоги, и ей, тете Вале, придется пересмотреть свои воспитательные принципы.

Виталька торопливо сказал, что не надо пересматривать, что он просит прощения, а про клизму брякнул случайно.

Дома мы отказались от ужина и поскорее легли в постели, заявив, что сон – лучшее лекарство.

Но было нам не до сна.

– Летали, летали и долетались… – сумрачно произнес Виталька. – Милиция – это не тетя Валя. Не отвертишься.

– А чего мы такого сделали? Нельзя, что ли, часы запустить? Это наоборот – польза для всех.

– Отберут ковер – тогда будет «польза»…

– А какое имеют право? Это наш ковер! Тетя Валя нам подарила, вот и все!

– Ну и что же, что подарила? А летать мы имеем право? До шестнадцати лет даже на мотоцикле нельзя, не то что по воздуху…

– А мы не скажем про ковер.