И вот — еду. Но теперь, теперь там, в городе моего детства, нет никого. Никого.

Извещение о наследстве я получила вчера, 14 марта, а сегодня — открытку с короткой запиской от сестры. Но почему снова так поздно? Ведь под запиской другая дата, поставленная ее рукой — 13 сентября?

«Милая моя Даша, квартиру (мою) и кое-какие вещи получишь после, но это не самое главное, что я оставляю тебе. В ящике письменного стола в квартире — тогда уже твоей — ты найдешь три тетрадки, сложенные вместе, и мое письмо тебе. Прочитай и все исполни. Найди его — о нем в письме. Может быть, я смогу уже не здесь простить его — и подать тебе знак…»

Боже мой! Что ты наделала, сестра!?

2

Я стояла у окна: темная, тихая ночь. Когда же это произошло? Закон о наследовании, кажется, вступает в силу через полгода после того, как… Значит, в середине сентября. Возможно, как раз — тринадцатого.

Тринадцатого сентября был четверг: в прошлогоднем календарике он не отмечен ничем особым. По четвергам я всегда в театре. Чувствовала ли я что-нибудь необычное в тот день? В сентябре я делала декорации для «Дяди Вани». Наш главреж, этакий одомашненный искусством фюрер, в сцену, когда дядя Ваня патетично обещает Сонечке увидеть небо в алмазах, выгоняет на сцену разодетых в шикарные вечерние туалеты манекенщиц из театра моды, что мой приятель, тоже декоратор, Иванченко, язвительно прокомментировал: «Твою мать, дядя Валя Юдашкин-Чехов оторвался по полной!»

К сожалению, я не веду дневника. Это моя сестра с детства все, что чувствовала и думала, и все, что с ней происходило, записывала. Помню, она влюбилась в мальчика, которого видела в окно каждое утро, и, не зная его имени, назвала его Заоконным. Так нравилось мне, когда она доверяла мне отрывки из своего дневника. Она читала, а я, семилетняя, слушала и переживала ее чувства как свои. Наверное, благодаря ей, чуть позже, я стала сочинять длинные истории: мне лень было их записывать, а может, у меня просто не получалось выразить все что придумывалось, словами, и я стала рисовать, создавая романы в картинках, бесконечные, как современные телесериалы и сюжетные, как все комиксы… Когда отец увез меня в Москву, я очень скучала о сестре — и оттого сделала ее героиней многих своих историй. Как заканчивались они, не помню — может быть, счастливой свадьбой, возможно, встречей с дорогой сестрой… Но только не так, не так, как этот не придуманный мной роман ее жизни.

Два часа ночи.

Что же происходило со мной в сентябре?

Я просматриваю свои наброски: музыкант ежедневно играет на своем инструменте, а я делаю рисунки; на каждом — число и моя подпись. Нет, у меня не развивается бред величия: художник — декоратор — это всего лишь театральная Душечка, обязанная только отражать, как зеркало, художественные образы режиссера. По крайней мере, так я думаю о себе… Даты я ставлю на своих набросках от некоторого педантизма, унаследованного мной от отца — историка. Я и мужчину нашла себе такого же. Но если у меня занудство в наилегчайшем весе, то у него в самой тяжелой форме!

А вот и его тяжеловатый профиль на рисунке, сделанном пятнадцатого сентября. В те дни, когда моя сестра уже заглянула в небытие: я познакомилась с Максимом.

Мне почему-то вспомнилось, как наша старая театральная билетерша в один из зимних вечеров рассказывала случай из ее собственной жизни. Со своей подругой, одетой в новое ситцевое платье с черным горошком по подолу, гуляли они, юные, в лесу, и вдруг отчего-то заговорили о смерти. Подруга была уверена, что душа не умирает, и что в тот миг, когда она покидает навсегда свое бренное тело, ей дано навестить самых дорогих ей людей.