Не могу тебе передать, как я был счастлив. Я освободился, у меня словно выросли крылья. Нет, у меня не возникло желания бросить Лилиан и Марию, но были вещи поважнее, и, как только я это понял, все мои душевные терзания куда-то отступили. Я уже не чувствовал себя привороженным. Я очистился, воспрянул, восстал из пепла. Что-то вроде религиозного перерождения. Как будто я услышал глас Божий. Мои повседневные заботы канули в небытие. Мне предстояло нести миру слово святой истины.

Возвращаясь мысленно назад, я вижу, какой глупостью было связывать с Лилиан какие-то надежды. Мой вояж в Калифорнию выглядел чистейшим безумием, актом отчаяния. Из этой затеи могло бы что-то получиться, если бы я не влюбился в Лилиан, а так… Я поставил ее в безвыходную ситуацию, и она сломалась. Она нуждалась в деньгах, но стыдилась их брать. Я пробудил в ней алчность, которая ее постоянно унижала. Она желала быть любимой — и ненавидела себя за ответное чувство. Могу ли я после всего этого винить ее за то, что она поджаривала меня на раскаленных углях? Лилиан — дикарка. Раскаленный провод в красивой обмотке. Бесстрашная, необузданная, непредсказуемая. А повернуться другой своей стороной у нее просто не было возможности.

В конечном счете удивительно не то, что я ушел, а то, что я так долго продержался. Обстоятельства моего появления были столь необычны и даже пугающе опасны, что это, как мне кажется, подействовало на нее возбуждающе. Это ее засосало: не я, а та атмосфера зловещей неизвестности, которая меня окружала. Сама ситуация была чревата романтическими поворотами, и она не устояла, зашла гораздо дальше, чем намеревалась. Это чем-то напоминало довольно странные обстоятельства, при которых она познакомилась с Димаджио. А закончилось это, как известно, браком. В нашем случае все закончилось медовым месяцем, точнее, двумя неделями безоблачного счастья. Дальнейшее — неважно. У нашей связи не было будущего. Рано или поздно Лилиан принялась бы за старое. Но пока эта идиллия продолжалась, она, я не сомневаюсь, любила меня. Как только у меня возникает хотя бы тень сомнения, я себе напоминаю: она могла донести на меня в полицию, но она этого не сделала. Даже после того, как я сказал ей, что деньги закончились. Даже после того, как я уехал. Определенно, я для нее что-то значил. Это доказывает только одно: то, что случилось со мной в Беркли, действительно случилось.

Я ни о чем не жалею. Даже если когда-то жалел, то это прошло. Все забыто — было и прошло. Труднее всего было уехать от маленькой Марии. Я не думал, что это на меня так подействует, но я скучал по ней гораздо дольше, чем по Лилиан. Каждый раз, когда я попадал на Запад, мне хотелось доехать до Калифорнии, чтобы проведать Марию. Но я этого не сделал. Я боялся увидеть Лилиан и поэтому держался подальше от Калифорнии. За восемнадцать или девятнадцать месяцев, что я там не был, Мария, скорее всего, забыла обо мне. Одно время, пока мы с Лилиан не разругались, я даже собирался удочерить ее. Это пошло бы нам обоим на пользу, но что сейчас сотрясать воздух! Видно, не суждено мне было стать отцом. Не сложилось с Фанни, не сложилось с Лилиан. Стежки-дорожки. Столько шансов, столько манков… Но потом жизнь несет тебя дальше — и ты остаешься с носом. Я стал, кем я стал, и уже ничего не поправишь. Так все сложилось, Питер. И будет так, пока я сам не перережу ниточку.

Сакс начинал заговариваться. Уже рассвело, и птичий хор из жаворонков, пересмешников и прочих голосистых представителей пернатых гремел в полную силу. Сакс проговорил столько часов подряд, что уже плохо соображал. В утреннем свете я видел, что глаза у него слипаются. Продолжим после, сказал я. Если ты прямо сейчас не ляжешь спать, через какое-то время ты просто вырубишься, а я не уверен, что у меня хватит сил перенести тебя в дом.

Я постелил ему в одной из свободных спален на втором этаже, опустил жалюзи и после этого ушел на цыпочках к себе.