Иззи почувствовала холодок в желудке. Девушка наконец распознала признаки надвигающейся бури, но было слишком поздно, и это она тоже поняла.

— Н-нет, — неуверенно возразила она. — Вы не ошиблись. Я... я просто забыла.

В своем требовании не выносить из студии полотна Рашкин неизменно оставался непреклонным. Он не объяснял причин этого запрета, но и не делал никаких исключений.

— Я не подумала, что это так важно, — пролепетала Иззи.

— Конечно не подумала.

Теперь Иззи видела, как с каждым словом гнев в глазах старого мастера становился всё более сильным.

— Я существую здесь только ради того, чтобы предоставлять тебе место для работы и снабжать всем необходимым, а ты, благодаря моей щедрости, можешь осыпать своих друзей жалкими результатами своего труда.

— Но это совсем не так...

— Похоже, ты совершенно ничему не научилась, не так ли?

— Но...

Рашкин стремительно пересек комнату и вырвал полотно из ее рук. Он поднял картину двумя пальцами и посмотрел на нее с таким выражением, словно полотно было испачкано в собачьем дерьме.

— Господи, — презрительно продолжал Рашкин. — Только взгляните на этот новейший образчик примитивной живописи!

Иззи считала натюрморт одной из самых лучших своих работ за последнее время. Впервые за долгие месяцы ей удалось успешно передать игру света в написанной маслом картине: мягкий блеск и глубокие тени на коже переплетов, нежность розовых лепестков, яркие искры на кончиках стальных перьев. Она назвала картину «Под любым именем», надеясь, что Кэти по достоинству оценит и литературный намек, и саму картину.

— И о чем ты только думала? — настаивал Рашкин.

— Я... я просто решила, что Кэти это понравится, — робко ответила Иззи. — Она писательница.

— Писательница.

Иззи кивнула.

Рашкин опустил руку с натюрмортом и уставился на девушку. Его свирепый взгляд только усилил смущение и страх; в этот момент Иззи предпочла бы оказаться за тысячу миль от студии, лишь бы избежать гнева мастера.

— Ты считаешь меня несправедливым? — довольно спокойно спросил Рашкин.

Иззи благоразумно предпочла не отвечать.

— Ты хоть раз задумывалась, почему я установил это правило? Неужели до тебя не доходит, что это делается не столько для меня, сколько для тебя самой? Ты можешь понять, что выставлять на всеобщее обозрение можно лишь те работы, в которых проявляется определенное мастерство? Если уж тебя не волнует собственная репутация, то подумай хотя бы о моем имени и о моей студии!

— Но это всего лишь моя подруга Кэти, — забыв об осторожности, воскликнула Иззи.

— Прекрасно! — заорал Рашкин.

Он швырнул полотно обратно, и ребро картины угодило Иззи прямо в живот. Не столько от удара, сколько от удивления девушка потеряла равновесие и упала на спину.

— Забирай свою картину! — кричал Рашкин. — И сама убирайся вместе с ней. Но не вздумай приползти назад. Ты меня поняла?

Иззи схватилась руками за живот и даже не сделала попытки подняться. Ее с ног до головы сотрясала неудержимая дрожь.

— Я... я не хотела...

— Не смей мне возражать!

Внезапно Рашкин стремительно бросился к Иззи. Она попыталась отползти, но руки и ноги лишь беспомощно скользили по гладкому деревянному полу, а он двигался гораздо проворнее. Носок жесткого кожаного ботинка ударил ей в бок. Иззи пронзила ослепительная вспышка боли, глаза наполнились слезами.

— Как ты осмелилась мне возразить?

Иззи свернулась клубком, но удары обутой в ботинок ноги следовали один за другим.