— Уже купил, — ответил Робби. — Одну упаковку жвачки.

— Одну?

— Да, Лео.

Робби повернулся к Ивон и подмигнул, показывая две упаковки. Она удивленно наблюдала за происходящим. Затем он извлек из брючного кармана бумажник из крокодиловой кожи, достал стодолларовую купюру и положил на пластмассовый подносик у кассы с логотипом сигарет «Кул» и симпатичной девушкой, радующейся неизвестно чему. Старик взял купюру и осторожно ощупал ее, пропустив между указательным и большим пальцем.

— Что это?

— Лео, это один.

— Чего это ты сегодня заладил «один, один»? Я спрашиваю: что значит «один»?

— «Один» значит «один», старина.

— Ты, как всегда, шутишь, Робби.

— Клянусь тебе, Лео, на купюре присутствует единица. — Робби едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. — Только не клади ее в ящик с другими «одними». Положи ниже. Я имею в виду в нижнюю часть ящика. Это «один», но особый.

— Понимаю, особый.

У старика в углу глаза образовалась маленькая слезинка. Он выдвинул ящик кассы, после чего уронил на подносик сдачу — четыре десятицентовика и один цент. Робби сгреб мелочь.

— Ты должен перестать этим заниматься, Робби.

— Нет, Лео. У меня нет на это причин. Ну все, я пошел. Увидимся на следующей неделе. — Он схватил руку старика, всю в пигментных пятнах, и потянул к себе. Приподнялся на цыпочки и поцеловал макушку.

По дороге к лифту Робби объяснил Ивон, что Лео — двоюродный брат отца.

— В детстве они очень дружили. А в тридцать лет Лео заболел корью и ослеп. Но мой старик его не оставил. Мама всегда одобряла его в этом, даже когда он ушел. «Твой отец поступил очень благородно, что не забыл своего кузена».

Несколько раз Ивон слышала голос матери Робби по телефону и отметила, что сын очень точно передал ее интонации. Она даже засмеялась, и Робби тоже, чтобы поддержать ее.

— Мама часто приглашала Лео. Прихожу из школы, а они сидят, пьют чай, над чем-то посмеиваются. Приятно было на них смотреть. Я вообще любил Лео. Славный малый. Много рассказывал об отце, и всегда только интересное. Ну то, что интересно слушать мальчишке. Как они бегали от Страшилы Флейвина, или клали одноцентовики на железнодорожные рельсы, или играли в мяч. Я смотрел на Лео, сидящего рядом с мамой, и думал, ну, понимаешь, то, что, наверное, думал бы любой мальчишка. В общем, хотел, чтобы он стал моим папой. — Робби задумчиво уставился в конец вестибюля. Звякали лифты, кафетерий источал аромат бекона. — Знаешь, кто его здесь устроил?

— Ты?

— Конечно. Но это было непросто. В начале я, тупица, пошел не туда, куда нужно, и, естественно, получил по мозгам. Но потом очухался и отправился знаешь куда? Знаешь, кто выслушал с пониманием печальную историю Лео и договорился с судьей Мерфи и членами комитета, от которых это зависело? Догадываешься?

Ивон пожала плечами.

— Брендан Туи. Да, Брендан. — Робби погрустнел. Ивон выразительно показала на часы. Мол, пора идти.

— Вот черт, совсем забыл! — спохватился он. В лифте Робби сунул ей жевательную резинку.

— Сам жевать не могу. — Он постучал по верхней челюсти. — Мост.

Слушания у Малатесты шли полным ходом. Адвокаты с дипломатами и пальто в руках суетливо входили и выходили из зала. Появился Джим. Он выбрал место как можно дальше от Ивон и Робби и с напряженным видом сел, рассеянно покусывая губы, не глядя в их сторону.

Уолтер, как всегда в солидном костюме, сидел за своим столом, заваленным папками, впереди кресла судьи.