— Да. Они стали бы главным украшением домашнего интерьера. Я думаю, он имеет доступ к трупам. Через похоронное бюро или морг.

— Посмертное обрезание.  Рисковый вновь принялся за еду. — Необычно, конечно, но более чем вероятно. Потому что я не слышал о десяти нераскрытых убийствах, в которых подозревался бы какой-то безумный раввин.

— Думаю, он отрезал крайнюю плоть у трупов с единственной целью — послать Ченнингу Манхейму.

— И что он хотел этим сказать… что Чен-Ман — хрен моржовый?

— Сомневаюсь, что все так просто.

— Похоже, быть знаменитым не так уж и сладко. Четвертая коробка была больше остальных. Чтобы

запечатлеть ее содержимое, потребовались две фотографии.

На первой сфотографировали керамическую кошечку, пожалуй, даже котенка, цвета меда. Кошечка стояла на задних лапах, в передних держала по пирожному. На грудке и животе красные буквы складывались в два слова: «Пирожная киска».

— Банка из-под пирожных, — прокомментировал Этан.

— Я такой хороший детектив, что догадался и сам.

— Ее заполняли фишки для «Скрэббл».

На втором фото высилась горка фишек. Шесть из них Этан выложил рядком, образовав два слова: OWE и WOE.

— В банке лежали по девяносто фишек с буквами О, W, Е. Каждое слово можно собрать по девяносто раз, или оба по сорок пять. Я не знаю, что он собирался этим сказать.

— Наверное, намекал, что Манхейм поступил с ним нехорошо, а вот теперь пришел час расплаты.

— Возможно. Но при чем тогда банка для пирожных?

— Из этих букв можно собрать также WOW — заметил Рисковый.

— Да, но тогда не будет использована половина «О» и все «Е». Только два слова, owe и woe, позволяют использовать все буквы.

— А как насчет комбинаций из двух слов?

— Первая — wee woo. Означает, насколько мне известно «маленькая любовь», но думаю, это из другой оперы. Вторая — E-W-E, все с тем же woo.

— Овечья любовь, да?

— Мне представляется, что это тупик. Думаю, его послание — owe woe, то ли первое, то ли второе, то ли оба сразу.

Рисковый отправил в рот кусок лаваша.

— Может, после этого мы сможем сыграть и в «Монополию». В пятой коробке прислали книгу в переплете под названием «Лапы для размышлений». Суперобложку украшало фото очаровательного щенка золотистого ретривера.

— Это мемуары, — пояснил Этан. — Доналд Гейнсуорт, который их написал, тридцать лет готовил собак-поводырей для слепых и колясочников.

— Между страницами ни насекомых, ни крайней плоти?

— Ничего. Я пролистал все в поисках подчеркнутых строк, но увы.

— Эта посылка выбивается из общего ряда. Невинная, даже сентиментальная книга, ничего больше.

— Шестую коробку бросили через ворота этим утром, чуть позже половины четвертого.

Рисковый всмотрелся в две последних фотографии. На первой — сшитое яблоко. На второй — глаз внутри.

— Глаз настоящий?

Нет, позаимствованный у куклы.

— Тем не менее он тревожит меня больше всего.

— Меня тоже. А почему тебя?

С яблоком ему пришлось повозиться. Такая paбота требовала и времени, и осторожности, и точности, так что, возможно, именно яблоком он хотел что-то сказать.

— Пока я понятия не имею, что именно. К последней фотографии Этан прикрепил степлером ксерокс послания, которое лежало в нише под глазом.

Рисковый прочитал его дважды, прежде чем посмотреть на Этана.

— А в первых пяти ничего такого не было?

— Нет.