- Вы можете меня туда проводить?

- Нет. Не могу. И все... Не могу. Поезжайте сами...

- С кем бы стоило здесь встретиться? Я имею в виду старожилов?

- У меня такого рода надежных знакомых нет. А если бы и были, я все равно не сказал вам. Не сказал бы. И все. Каждый живет по-своему и для себя, и ничего с этим не поделаешь.

- Мне посоветовали увидеть вас, полагая, что вы можете помочь хоть какой-то информацией.

- Здесь совершилось преступление. Дважды. Первый раз при Гитлере, когда был создан концлагерь. Второй раз - после победы, когда кто-то взорвал и поджег "Виттекинд". Фамилия Этткинд вам ничего не говорит?

- Какой-то офицер из Лондона, занимавшийся контролем над нацистским имуществом. Нет?

- А что вы еще о нем знаете?

- Ничего.

- Никто ничего о нем не знает. И не думайте, что вам ответят правду в Лондоне, если вы решите его искать. Старики говорили, что он был человеком с особыми полномочиями; таинственным, с п е ц и а л ь н ы м человеком из "Центра"...

- Из британской разведки?

- Почему? Там есть организации посильней. Банки, например... Корпорации... Особенно те, которые связаны с калийным производством, с минеральными удобрениями, большой химией... Фамилия Йонсон вам что-либо говорит?

- Нет.

- Это ответственный сотрудник концерна "Кали-Зальц" в Касселе. "Виттекинд" была их шахтой... И сейчас им принадлежит... Попробуйте связаться с ним... И все...

Я поднялся по узкой лесной дороге, что повторяла извивы высокого, хорошо сохранившегося металлического забора. Тишина была окрест, ни единой живой души. Здания, стоявшие за оградой, - той же старой довоенной кладки - были ухожены, как и забор, однако следов жизни в них я не заметил...

И слышались мне колодки узников...

И чудились мне сухие шлепки выстрелов: ведь эсэсовцам разрешалось о т с т р е л и в а т ь заключенных, охотиться на них.

...Я вернулся в Фольприхаузен уже вечером.

В баре при дороге было сине от табачного дыма; табак был какой-то въедливый; осмотревшись толком, я заметил, что большинство посетителей сосали трубки-носогрейки или толстые сигары.

Присев за столик рядом с пожилым горняком (руки в черных точечках), спросил кружку пива.

Сосед пыхал трубочкой, делал маленькие, птичьи глотки из кружки (это было явной дисгармонией с его могучей фигурой, которая глыбою высилась над столом), изредка косил глазом на дверь, когда входил новый посетитель.

"Ему очень скучно, - подумал я, чтобы оправдать начало беседы (о проклятие врожденного комплекса застенчивости!). - Надо сказать ему прямо и открыто, в связи с чем я сюда приехал; поскольку ему скучно, он поддержит разговор".

- Вы ничего не читали по поводу Янтарной комнаты? - спросил я.

- А что это такое?

Я объяснил.

- Интересно, - сказал глыба-горняк и обернулся к соседнему столу, где сидели двое его коллег. - Идите-ка сюда, интересная история.

Двое пересели со своими пустыми кружками, заказали пива - каждый платил за себя - и приготовились слушать. Сосед-глыба передал им то, что ему только что рассказал я.

- А вы сами откуда? - спросил один из тех, кто пересел за наш столик.

- Из Москвы, - ответил я.

- Откуда?! - Изумление соседей было непередаваемым. - Из России?!

- Да.

- У меня отец был у вас в плену, - сказал Глыба. - Он хорошо вспоминал о вас. Говорил, что женщины давали им хлеб, а охранники - докурить сигарету.