- Вы позвоните сыну через пару недель, он сейчас в городе. Запишите номер: 06152-8296. А что касается тех ящиков, что там нашли, то лучше к этому делу не приближаться...

- Почему? - спросил я владельца "Табако трэффик".

- Да так, - ответил он. - Я из того поколения, которое предпочитает молчать и выходит из пивной, когда люди говорят слишком громко...

...Пиво здесь называют "гюссль" - в честь озера. Люди - "гюссльцы".

Их считают особым типом австрийцев. Однако мой приятель из Вены с этим никак не согласен.

- Ты заметил, - сказал он, - как менялись люди, чем дальше ты удалялся от Зальцбурга?! Не мог не заметить, верно? Только "особости" в них нет никакой! Чище воздух, никаких промышленных предприятий, одно рыболовство и скотоводство; санатории для богатых; тишина; в девять часов все спят. Словом, здесь живет - в чистом еще виде - тот "бауэрнтурм", "крестьянский дух", который так воспевали Гитлер и Розенберг, считая его, этот "дух здоровья", передатчиком традиций, охранителем рейха и нацизма. Они намеренно баррикадировали эти районы от книг, театра, кино - от знания, словом. И эта дьявольская политика заигрывания с бескультурьем, выдавая его за "здоровье нации", до сих пор "п л о д о н о с и т": попробуй поговорить с тамошними людьми об экономических неурядицах, коррупции, росте цен, - станут отмалчиваться; а если пристально вглядишься в глаза собеседников - увидишь страх. Попробуй поговорить о прошлом, о нацистах, - будут молчать, или говорить с оглядкой, или поругают, как принято, но не преминут добавить, что при всем том "Адольф был личностью". Поэтому-то поиск в этих районах чрезвычайно труден; здесь много свидетелей, которые давали Кальтенбруннеру и его людям лодки, поднимали их по тропам в горы, они молчат и поныне. Сюда, в эти глухие районы, приводят следы, открытые в архивах, но не рассказанные очевидцами. Очевидцы предпочитают хранить тайны. "Крестьянский дух" здесь считают хранителем традиции, но тогда в этих австрийских горах он хранит традиции страха, неверие в то, что можно стать человеком, то есть самим собою, леностью, не повторяя, как все в пивной, одно и то же, заученное... Попробуй побеседуй в тех местах с людьми старшего поколения, порасспрашивай их о весне сорок пятого, - бьюсь об заклад, они станут молчать.

...Молчали не все. Многие говорили, что в ту пору они жили в другом месте; часть ссылались на память: "Столько лет прошло, как-никак"; и только одна старуха ответила: "Дай умереть спокойно, сынок, только-только начала о т х о д и т ь от страха, зачем снова все бередить?! Я никогда не поверю, что люди могут жить без зла друг к другу, а где зло, там сила, а я ее боюсь..."

Именно боязнью, психозом старого страха можно объяснить то, что многие нацисты до сих пор гуляют на свободе. Страх; его величество страх.

Именно поэтому снова и снова возвращаюсь в памяти к встрече с одним из тех, кто умел, по приказу Гитлера, н а в о д и т ь страх.

...До того момента, пока я не пришел в назначенное место и не спросил "чико" - мальчугана, работающего полушвейцаром-полупосыльным, - "здесь ли длинный?" - и мальчуган ответил мне, что сеньор "длинный" поднялся на лифте "арриба" - "вверх", я не очень-то верил, что встреча состоится.

В огромном пустом зале на последнем этаже нового мадридского дома сидели четыре человека: "гаранты" встречи - испанский миллионер дон Антонио Гарричес, его сын Хуан, Скорцени и женщина. Я шел через зал, буравил его лицо взглядом, который, казалось мне должен быть гипнотическим, и видел глаза, зелено-голубые, чуть навыкате (не очень-то загипнотизируешь!), и шрам на лице, и громадные руки, лежавшие на коленях, и за мгновение перед тем, как человек начал подниматься, я почувствовал это.

- Скорцени.