- Кто был сильнее Бормана? - спрашиваю Скорцени.

Он усмехнулся:

- Гитлер.

- А еще?

- Никто.

- Гесс?

Скорцени снова закуривает - он курит одну сигарету за другой.

- Гесс - интересный индивид, - отвечает он. - Он - жертва жестокости союзников: это бесчеловечно - держать в тюрьме человека тридцать лет.

(А создавать вместе с Гитлером расовую теорию, по которой миллионы людей были обречены на уничтожение, - человечно?!)

- Вы согласны с версией Гитлера, что Гесс совершат полет в Англию, находясь в состоянии помешательства?

Скорцени помахал пальцем словно маятником. Я чувствую, какой опасный этот его палец, я ощущаю, с каким спокойствием он лежат на холодном металле спускового крючка.

- Это ерунда, - говорит он, - это был необходимый политический маневр. Вам известны особые обстоятельства, при которых фюрер поручил мне освободить дуче Италии Бенито Муссолини?

- Нет.

- Когда я был у него на приеме вместе с офицерами СС, "зелеными СС", подчеркнул Скорцени, - фюрер спросил: "Кто из вас знает Италию?" Я был единственным, кто посмел ответить "знаю". Я дважды путешествовал по Италии, один раз я проехал на мотоцикле всю страну - от оккупированного Тироля, являющегося частью Германской империи, и до Неаполя.

- Тироль и Германская империя? - я не удержался. - Это же был предмет спора между Австрией и Италией.

Скорцени вмиг изменился, улыбка сошла с его лица, и он отчеканил:

- Австрии нет. Есть Германия. Аншлюс был необходим, это был акт исторической справедливости, и незачем поносить память великого человека: даже Веймарская республика, столь угодная социал-демократическим либералам, стояла на такой же точке зрения. Мы довели до конца то, что не решались сделать г и б к и е. Я австриец, но я ощущаю свою высокую принадлежность к Великой Римской империи германской нации...

- Я оставляю за собой право считать Австрию суверенным государством...

- История нас рассудит.

- Я в этом не сомневаюсь. Однажды история нас уже рассудила.

Миссис Скорцени подняла бокал с "хинеброй":

- Джентльмены...

На лицо Скорценн сразу же вернулась обязательная, широкая, столь открытая и располагающая улыбка. (Как же умеют б ы в ш и е играть свою роль, а?! Впрочем, б ы в ш и й ли Скорцени? Зря я его перебил, надо слушать, пить и помнить, все помнить, для того чтобы составить реестр лжи. По лжи всегда можно выстроить версию правды.)

- Мы остановились на том, что Гитлер...

Скорцени снова закурил:

- Мы остановились на мне. (Улыбка - само очарование.) Так вот, когда я ответил про то, что знаю Италию, фюрер спросил меня, что я думаю об этой стране. Я промычал что-то неопределенное, а потом решился и выпалил правду: "Отделение юга Тироля - это кинжал, пронзивший сердца всех австрийцев". Всех без исключения, - добавил Скорцени, глядя куда-то в мое надбровье. - И навсегда.

Миссис Скорцени потянулась за сигаретой. Отто сразу же протянул ей зажигалку - он был очень галантен и учтив.

- Так вот, - продолжал он, - фюрер отпустил всех офицеров, а мне приказал остаться. Он сказал мне, что его друга и брата Бенито Муссолини вчера предал король, а сегодня - нация: он арестован. "Для меня дуче - воплощение последнего римского консула, - говорил фюрер. - Я верю, что Италия будет оказывать нам посильную поддержку, но я не имею права оставить в беде основателя итальянского фашизма. Я должен спасти его как можно скорее, иначе его передадут союзникам. Я поручаю эту миссию вам, Скорцени. Это задание носит чрезвычайный характер. Об этом задании вы имеете право говорить лишь с пятью лицами: Борман, Гиммлер, Геринг, Йодль, генерал Люфтваффе Штудент".