|
.. Итак, дама, отвечавшая за финансовые дела Мюнхена, выслушала британца и ответила ему, что "да, действительно какие-то русские культурные ценности были в замке Кольмберг близ Ансбаха в Баварии после окончания войны, но все они давно возвращены русским". Англичанин, однако, попросил документы. Дама ответила, что сейчас не может показать эти документы, с чем англичанин и уехал. Он, естественно, не мог не заметить "финансовой богине", что считает ее отказ несколько странным, в некотором роде недружественным и даже бестактным. Назавтра, пока еще журналист ехал по дороге в свое бюро, эта финансовая дама отправила - на хорошем английском языке письмо в его главную редакцию в Лондон, в котором обращалась не к нему, репортеру, а к главному редактору и директору газеты, рассказывая о визите британца, о его о с о б о м, несколько странном интересе к русским культурным ценностям. Более того, финансовая дама сообщила, что ей удалось обнаружить документы, свидетельствующие о факте передачи ценностей русским в первые послевоенные годы. Когда письмо дамы было передано репортеру, он позвонил в Мюнхен и наивно попросил переслать ему копии этих документов. Конечно же он получил отказ. Но демократическая система позволяет обжаловать решения городов и земель в министерстве республики! Что и сделал наш наивный репортер. И получил ответ из Бонна, примечательный ответ, в котором говорилось, в частности, что вопрос о культурных ценностях из Советского Союза касается только ФРГ и СССР и ни один представитель другой страны не может быть допущен к исследованию этих документов. Господин из Бонна также сообщил незадачливому репортеру, что он не видит никаких поводов для совместной работы англичанина с финансовой дамой из Мюнхена во благо поиска справедливости и честности. Ответ дамы из Мюнхена, считал ее большой босс в Бонне, абсолютно исчерпывающ и никаких других ответов быть дано не может...
Тэрри снова закурил, долго молчал, потом закончил: - Словом, дама лгала. В Мюнхене нет сколько-нибудь серьезных документов о передаче русским похищенных культурных ценностей. Зато там до сих пор есть полные описи похищенного, подписанные, в частности, Адальбертом Фореджем, племянничком из розенберговского штаба... - Он умер... Тэрри усмешливо покачал головой, достал записную книжку, просмотрел ее, спросил: - По какому телефону вы звонили? Я пролистал свою, назвал номер. - Это в Эрлангене? - уточнил Тэрри. - Да. - Когда вы звонили? - Полгода назад, что-то в этом роде, я ведь не веду дневника звонков. - Значит, не умрете от мании величия... Я имею в виду другое: когда это было - по с и т у а ц и и? Штайн, его имя было тогда на п л а в у? Версия Янтарной комнаты все еще муссировалась на страницах западногерманской печати? - Да. - Позвоните сейчас, страсти ведь улеглись. Попробуйте. 4 - Слушаю. - Могу я говорить с профессором доктором Адальбертом Фореджем? - Форедж слушает. - Моя фамилия Семенов, я советский журналист... Я услыхал, как в трубке что-то крякнуло, словно бы по мокрому дереву ударили тяжелым колуном. И вдруг голос моего собеседника стал совершенно иным, жалобным, дребезжащим, старческим: - Что вам всем от меня надо?! Я немощный, старый человек, у меня совершенно нет сил... - Но у вас хватит сил ответить всего лишь на несколько моих вопросов? - Пришлите их в письменном виде, я сначала почитаю... - А предварительно не можете ответить? - Нет, не могу. Все было слишком давно, у меня отнюдь не юношеская память... Все давно кончилось, зачем ворошить прошлое?! Это безжалостно! Откуда в вас такая варварская жестокость, страсть к копанию в горе?! - Это в нас-то "варварская жестокость"?! - А в ком же еще?! - Голос обрел было силу, но потом Форедж снова начал играть больного старца. |
