Я и думать забыл про холодную ночь, –

         До костей и до сердца прогрело;

         Что смущало, колеблясь, умчалося прочь,

         Будто искры в дыму, улетело.

         Пусть на зорьке, все ниже спускаясь, дымок

         Над золою замрет сиротливо;

         Долго-долго, до поздней поры огонек

         Будет теплиться скупо, лениво.

         И лениво и скупо мерцающий день

         Ничего не укажет в тумане;

         У холодной золы изогнувшийся пень

         Прочернеет один на поляне.

         Но нахмурится ночь – разгорится костер,

         И, виясь, затрещит можжевельник,

         И, как пьяных гигантов столпившийся хор,

         Покраснев, зашатается ельник.

<<1859 >>

Л. Н. Толстой, его жена С. А. Толстая и Т. А. Кузминская (справа) на террасе яснополянского дома. Слева дочь Л. Н. Толстого Татьяна.

* * *

         Свеча нагорела. Портреты в тени.

         Сидишь прилежно и скромно ты.

         Старушке зевнулось. По окнам огни

         Прошли в те дальние комнаты.

         Никак комара не прогонишь ты прочь, –

         Поет и к свету все просится.

         Взглянуть ты не смеешь на лунную ночь,

         Куда душа переносится.

         Подкрался, быть может, и смотрит в окно?

         Увидит мать – догадается;

         Нет, верно, у старого клена давно

         Стоит в тени, дожидается.

<<1862 >>

* * *

         Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали

         Лучи у наших ног в гостиной без огней.

         Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,

         Как и сердца у нас за песнию твоей.

         Ты пела до зари, в слезах изнемогая,

         Что ты одна – любовь, что нет любви иной,

         И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя,

         Тебя любить, обнять и плакать над тобой.

         И много лет прошло, томительных и скучных,

         И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь,

         И веет, как тогда, во вздохах этих звучных,

         Что ты одна – вся жизнь, что ты одна – любовь,

         Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки,

         А жизни нет конца, и цели нет иной,

         Как только веровать в рыдающие звуки,

         Тебя любить, обнять и плакать над тобой!

2 августа 1877

* * *

<<…>> Вы спрашиваете, был ли он человеком сердца или рассудка? Конечно, рассудка.