Кисидугу. Самолет приземляется на огороженном колючей проволокой летном поле.

В Кисидугу мы расстаемся с Птичкиным, неутомимым золотоискателем с забавной чертой характера: он терпеть не может золотых вещей, вида золота; он так и не смог понять известного, наделенного большим тактом и вкусом писателя, избравшего символом искусства цветок из золота — самого продажного и самого загрязненного историей металла… В следующий раз мы увидимся о Птичкиным через год в Москве, да и то лишь в том случае, если проявим большее прилежание, чем после тувинской экспедиции… Птичкина ждут. Он грузит свои объемистые чемоданы в джип под черным брезентовым верхом, обводит нас грустными глазами — в последний момент он все-таки расчувствовался — и садится в машину. Джип рывком набирает скорость и укатывает, пыля, по красной дороге, ведущей к городу Кисидугу… Сравнительно недавно возле аэродрома прошел пал, и Птичкин катит по дороге, вдоль которой растут сучковатые обугленные деревья и пальмы с почерневшими стволами, но зелеными кронами… Что ж, счастливого пути, Птичкин!.. Я слежу еще несколько секунд за стремительно уменьшающейся машиной, а потом бегу за ограду фотографировать грибовидные термитники с толстой ножкой и широкополой шляпой.

За Кисидугу саванна постепенно замещается лесом и начинаются предгорья Гвинейской возвышенности. Лесом сплошь заняты и вершины и пади. Я смотрю вниз, пытаюсь как-нибудь выразить в словах то, что вижу, и не могу найти лучшего сравнения: под нами — плотно уложенные тугие кочаны зеленой цветной капусты, и зеленью забито буквально все… При более внимательном рассмотрении обнаруживаются гигантские деревья с выравненными поверху кронами; вероятно, это местные виды сейб, и каждый лист их тянется к солнцу, требует света; пальмы — они тоже возвышаются над основной массой леса — кажутся небольшими клумбами на зеленом фоне, а в самом лесу, в его глубине, то и дело попадаются «существа», напоминающие мне зеленых спрутов с воздетыми к солнцу и раскрытыми ему навстречу щупальцами.

Деревни стоят на желтых вытоптанных пятачках, окруженных сплошным морем леса. Островершинные хижины понатыканы как придется и боязливо жмутся друг к другу. Нередки деревушки из одного, двух или трех больших прямоугольных домов под двускатными крышами: они принадлежат, наверное, родовым семьям… Расположены деревни, как правило, на вершинах холмов — видимо, там здоровее климат хотя, должно быть, труднее с водой.

Человек кажется затерянным в лесу, и сверху с особой отчетливостью понимаешь, что на протяжении тысячелетий огонь действительно оставался единственным средством борьбы с зеленой стихией, способной почти мгновенно поглотить крохотные вытоптанные пятачки вместе с хижинами… Оставался и, между прочим, остается: я гляжу вперед и насчитываю в пределах видимости до тридцати столбов дыма, подпирающих небо широкими размытыми капителями… Слегка першит в горле — такое ощущение, будто дым проникает в самолет… Здесь, на Гвинейской возвышенности, зеленые гряды которой тянутся под нами, человек еще не одолел лес, но и здесь он изменил его: специалисты считают, что только выше тысячи метров над уровнем моря сохранился в полном смысле слова первобытный лес, а ниже — он уже вторичный, менее влажный, менее густой.