Вернувшись в дом, он надел плавки, натянул брюки. Ему было слышно, как Линда орудует в гостиной пылесосом. Крикнув ей: — Я пошел купаться, — он через парадную дверь спустился вниз по дороге.

Излучина ручья, которую дети облюбовали для купания, находилась в полумиле от его дома — в сторону Стоунвиля, в том месте, где заброшенный вагон постепенно зарастал лесом.

Дойдя до конца луга, он заметил ребячьи велосипеды, прислоненные к грубой каменной ограде, и, перебравшись через нее, бредя в разросшейся по колено траве, услышал их крики, доносившиеся снизу, от ручья. Звучание этих голосов сразу сняло напряженность, жившую в нем, принесло ощущение беззаботности и покоя.

Кроме Лероя, все были в сборе, и все плескались в воде. Их тела блестели как у тюленей. И конечно, Эмили первой заметила его, когда он спускался по тропинке между диких яблонь, молодых сосенок и густо разросшихся побегов черемухи — скоро и не скажешь, что эту землю расчищали под пастбище. Эмили вылезла на берег и побежала к нему.

— Джон, вы пришли! Я знала, что вы придете.

Она схватила его за руку и потащила к ручью. Он тут же влез в воду. Несостоявшийся папаша! И если в этой колкости Линды есть доля правды, то все эти сыновья и дочки — тоже несостоявшиеся, ибо так или иначе — они были лишены родительской любви. Эмили и Энджел росли без отца, а их вечно озабоченная мать с утра до вечера занята на почте. Тимми — жертва плохо скрытого безразличия Морлендов. Бак — пешка в вечных родительских ссорах. Родители Лероя любят сына, но, будучи слугами в чужом доме, не могут уделять ему достаточно много времени.

Вот и выходит, что они нуждаются в нем так же, как он в них.

Вскоре после одиннадцати прибежал Лерой, на бегу сдирая одежду, и тоже шлепнулся в воду. Он был в полном восторге от успеха своей рыболовной экспедиции — поймал трех окуней, а Вики — только одного.

— Мы встали на рассвете. И я греб. И… вы бы видели рыбину, которую я чуть не поймал. Спорим, она была чуть не три фута длиной!

И когда все дети с широко раскрытыми глазами сгрудились вокруг него, Джон еще сильнее почувствовал, как его охватывает умиротворение.

Но перед его уходом все вдруг испортилось. Эмили и Энджел лежали и загорали рядом с ним на берегу. Вдруг Эмили объявила:

— Я знаю, что я сделаю. Я открою Джону секрет.

— Нет, — закричала Энджел, — ты не смеешь! — и она с яростью кинулась на сестру, колошматя ее кулаками. — Это мой секрет! Мой!

Другие дети вылезли из воды и напряженно столпились вокруг. Джон оторвал девочку от сестры. Но она яростно вырывалась из его рук. Круглое пухленькое лицо исказилось от злобы:

— Ты не узнаешь, мы не расскажем тебе наш секрет. Ты — гадкий низкий. Ты побил свою жену.

— Энджел! — Эмили вскочила на ноги и попыталась добраться до сестры, которую еще держал Джон. — Ты не смеешь!

— Да, — крикнула Энджел, — он лупит свою жену. Мне Тимми сказал. Она вчера вошла в гостиную с подбитым глазом и так и объявила.

Подумав мрачно — ну вот, дошло уже и до детей, Джон опустил ее на землю и взглянул на Тимми. Тот съежился в приступе замешательства, а потом отвернулся и побежал прочь по высокой траве. Эмили, верный защитник Джона, крикнула:

— Это неправда! Я их ненавижу. Ненавижу Тимми, ненавижу Энджел…

Джон пошел за Тимми. Тот лежал за сосной и плакал, уткнувшись лицом в траву. Джон опустился рядом и положил ему руку на плечо.

— Все хорошо, Тимми.

— Я не хотел. Я не хотел им говорить. А потом подумал, если я скажу Энджел, что у меня тоже есть секрет, она откроет мне свой. И я спросил, а она говорит — расскажи сперва ты… И я рассказал, а она мне нет. Но я не хотел…

— Ладно, Тимми.