Конечно же, обо всем этом Рой не мог не думать и в рабочие часы, так же как и ее голову наводняли лихорадочные досужие мысли, блеклые и яркие фантазии. Саре казалось, что она становится кем-то иным. Еще недавно она постыдилась бы тратить время на столь идиотские грезы, ничтожные и презренные. К ней толпой ломились былые любовники, давние и недавние, состоявшиеся и воображаемые, хором и поочередно заверяли ее, что она — наиединственнейшая женщина в их жизни, желаннейшая, дражайшая — и прочая бредятина в том же духе. Сцены эти всегда имели место в чьем-то присутствии. Чаще всего Саре представлялся Билл. Сунуть эту мерзкую рольку Генри она все же стеснялась. Билла заставляла она в отчаянии рвать на себе волосы, сожалея о блаженстве, коего он по глупости своей лишился. Всплывали в памяти замшелые интимные сцены, весьма слабо связанные с реальностью, представлявшие ее романтической героиней, и Саре приходилось дополнительным усилием коррелировать эти фантазии с действительностью. Все эти упражнения требовали значительных затрат внутренней энергии, ибо сознание все время норовило вернуть ее к зеленой юности, которая банальности не терпит.

В то же время Сара не переставала дивиться какой-то сценической частью разума, сколько возможностей она упустила за годы и годы, отказываясь от многого совершенно сознательно по той же причине, по которой отказывалась даже думать о… о ком? Цветы — одиночные, оформленные экстравагантными обертками розы, лилии, орхидеи — продолжали прибывать, но, понимая, что они не от Генри, она об этих цветах забывала. Ее теперешнее состояние заставляло рассматривать прежние отказы и отречения как преступления против собственного несостоявшегося счастья. Год за годом она притягивала мужские взгляды, ее домогались, ухаживали за нею, но она стойко отказывалась от всех знаков внимания… почти от всех. Почти постоянное «нет» ввиду отсутствия внутренней убежденности. Разок-другой снизошла. Насладилась. «Наслаждение»… неплохое слово. «Любовь»? Слово — да, но значение… Слова, слова… «Очарование»? Тоже подходит. Измерение, в котором она растворилась, потерялась. Но не окончательно. Лучше ли ей теперь? Сара заметила, что по мере приближения начала репетиций — и, соответственно, возвращения Генри — печаль давила на нее меньше. Ненамного, но меньше.

Ничто лучше любви не продемонстрирует, сколь разные личности могут уживаться в одном организме. Женщина (пуще того — девушка), обдумывающая свои будущие романы и вспоминающая прошлые, не задумываясь, заклеймит Сару как непроходимую дуру за то, что она удовольствовалась столь малым. Обычная будничная Сара, с которой она надеялась прожить остаток жизни, не захотела бы иметь дела с этой грезящей наяву дурой. Но Саре скорбной, печальной нет дела до других, до сопутствующих и встречных. Она страдает, терпит, мается…

Она писала:

«Адские сезоны. Не выжить…»

Она писала:

«Глубинная бомба. На какую глубину?»

И вот однажды вечером, накануне начала репетиций, в конце первой недели августа, в контору театра вошел Генри. Сара ожила. Исчезли все печали, жизнь стала легкой и приятной. Вернулась любовь. Она любила Генри, потому что он любил ее, возвращая ей любовь к самой себе.

Войдя на следующее утро под своды старинной церкви и увидев лица старых знакомых и нескольких новичков, она как будто повернула на дорогу домой, где свет небес нес с собой благословение. Печаль исчезла, траурная пелена с души спала. Церковный неф, однако, лучше не стал, а после Бель — Ривьера казался еще гаже. Пресловутый световой столб, предмет бесчисленных шуток, стянулся к мутному прямоугольнику возле высокого окна, напоминая, что земля несется по орбите навстречу равноденствию, когда Жюли уже сдуют осенние ветры, а все собравшиеся здесь рассеются по миру.