Йен, не отрываясь, смотрел в окно кареты. Его лицо словно окаменело, губы сжались в линию.

— Мне необходимо.

Ее рот наполнился слюной, и она опять сглотнула.

— Нет, Ева. — Казалось, эти слова срывались с губ Йена против его воли. — Мы должны ехать. Чем дальше мы уберемся отсюда, тем лучше.

Карета подпрыгивала на неровной дороге, и с каждым таким прыжком Еву мутило все больше. Видение белого свернутого одеяльца становилось все ярче. Оно лежало так близко, но все же у нее не было сил до него дотянуться. Сверток был неподвижен, заливаемый холодным безжалостным дождем. Ева подалась вперед и схватила медную ручку двери.

— Черт, что ты делаешь?

Йен стукнул кулаком стену кареты, за которой сидел кучер. Экипаж резко остановился.

Ева распахнула дверь. Не выходя из экипажа, она наклонилась вперед, и ее вырвало. После этого тело обмякло, руки, на которые она опиралась, задрожали. Ева чуть не упала лицом в снег.

— Проклятье, — шепотом выругался Йен.

Он обхватил ее и прижал сзади к своему сильному телу. Ева застонала, ощущая неприятный привкус во рту. Несмотря на холодный ветер, она была в липком поту. Одна большая рука Йена крепко держала ее, другая, откинув со лба волосы, гладила по голове.

— Все хорошо, — повторял он, — все будет хорошо.

Ева высунулась из коляски чуть дальше и глотками пила холодный, очищающий ее воздух. Она смотрела на танцующие хлопья снега, сбивавшиеся в сугробы, а потом устремила взгляд к горизонту. Застывший зимний мир простирался далеко вокруг. Он казался таким прекрасным и чистым, совсем не похожим на боль и жгучее горе, которые заполонили ее сердце.

Почему Ева повела себя так глупо? Так безрассудно? Ее упрямая глупость погубила жизнь ей и ее ребенку. Воспоминания с новой силой сжимали сердце Евы, заставляя морщиться от боли. Она встряхнула головой, усилием воли прогоняя ужасные картины из прошлого.

Йен протянул ей носовой платок.

— Спасибо, — пробормотала Ева, взяла его и стала вытирать губы.

Немного придя в себя, она повернулась, чтобы сесть в экипаж. Руки Йена помогли ей опуститься на мягкое сиденье.

— Прости меня, — нежно сказал он.

Ева удивленно заморгала, не совсем понимая, как он мог такое сказать.

— За что? Ты ведь спас меня.

— Этого недостаточно. Я должен был вернуться раньше.

На мгновение Еве показалось, что он сказал: «Я не должен был уезжать». Но нет, эти слова прозвучали только в ее голове. Она настолько хотела их услышать, что ее угнетенный лекарствами разум создал такой фантом.

Наконец-то Ева смогла по-настоящему разглядеть Йена. Действие настойки заканчивалось, способности видеть и размышлять почти полностью к ней вернулись. И оказалось, что от того юноши, каким Ева помнила его, почти ничего не осталось. Завитки черных волос так же падали ему на лоб, но зеленые глаза миндалевидной формы смотрели на нее с затаенной болью. Лицо Йена тоже никак нельзя было назвать мягким. Скулы были жестоко очерчены, а квадратный, слегка вздернутый подбородок словно подначивал врагов попробовать ударить по нему кулаком. На щеках едва заметной тенью проступала черная щетина.

Белая льняная рубашка Йена была запачкана, шейный платок — измят. Жилет бежевого цвета он расстегнул, распахнутые полы серого пальто лежали вокруг него подобно огромным крыльям. В этих одеждах пряталось сильное, мускулистое тело. Он стал почти в два раза больше, чем тот Йен, который уехал от нее в Индию.

Ева помнила его озорным, беззаботным юношей. Она любила его тогда и мечтала, что Йен женится на ней, хотя это противоречило чувству долга. Теперь он изменился, стал другим, новым для нее Йеном. Она видела это по его взгляду.