В столовой осталось всего несколько человек, такие встречаются везде и повсюду: у них не пропал аппетит, они требуют ужин, с раздражением окликают официантов, считают себя в своем праве, их обязаны обслужить, у них за все заплачено. На них никто не обращает внимания.

Официанты тоже покинули столовую.

Вдалеке мужской голос командует, чтобы все отошли от борта: на воду спускают спасательные шлюпки. Люди все равно хотят все видеть.

— Семнадцать лет… сын администратора из Бьенхоа… Тут есть их близкая знакомая, она разговаривала с капитаном: в каюте мальчика ничего не нашли…, ни записки родителям, ничего… Он возвращался во Францию. Учился блестяще. Такой очаровательный мальчик…

Молчание. Потом вновь начинаются разговоры:

— Они его уже не найдут…

— Теперь он слишком далеко…

Пароход не может сразу остановиться, ему для этого нужно время.

Девочка закрывает лицо руками, говорит матери совсем тихо:

— Какое счастье, что мы только что видели Пауло… Ты представляешь, как бы мы перепугались… Все это так ужасно…

Мать тоже закрывает лицо руками.

— Надо возблагодарить Бога и испросить у него прощения за такие мысли, — говорит она шепотом и крестится.

Снова доносятся перебивающие друг друга голоса:

— …Мы поплывем дальше только на рассвете… это будет самое страшное… именно этот момент… когда не останется уже никакой надежды…

— … Пароходы должны в таких случаях ждать двенадцать часов…, хотя с восходом солнца в этом, наверное, уже не будет никакого смысла…

— Пустое море… утро… какой ужас…

— …Кошмар… мальчик отказывается жить. Страшнее ничего быть не может!

— Да, вы правы.

На остановившемся пароходе царит почти полная тишина..

Люди еще надеются на спасательные шлюпки. Они следят глазами за факелами, которые заливают светом поверхность моря.

Надежда еще есть, она еще не угасла окончательно, о ней говорят шепотом, но все же говорят:

— … Не надо терять надежду. Не надо. В этих местах теплое течение… А он, он долго может продержаться… он так молод…

— … Вы думаете, море не остынет за ночь…

— … Не остынет… И ветер не сильный, это тоже хорошо…

— … На Бога надо надеяться, Бог такого не допустит…

— Так-то оно так…

Опять раздается плач. Потом стихает.

— Хуже всего, если он нас видит, но уже ничего не хочет.

— Ни жить. Ни умирать…

— Да, это ужасно.

—.. Если он и жив еще, то, может быть, только хочет убедиться, что ничто не может привлечь его обратно.

Вдруг неожиданная, как несчастье, на палубы, салоны, море обрушивается музыка. Она доносится из салона, где стоит пианино. «Наверно, тот, кто играет, ничего не знает о случившемся», — толкуют в толпе.

Кто-то уже слышал звуки пианино еще до того, как на пароход обрушилось несчастье, только тогда они казались далекими, как будто доносились с другого парохода.

Чей-то голос кричит, что тот, кто играет на пианино, наверняка ничего не знает, не слышал криков, надо остановить его.

Музыка повсюду, проникает в каюты, в машинное отделение, салоны. Она очень громкая.

— Надо пойти туда, пусть он перестанет…

Более ясный, молодой голос возражает:

— Почему вы хотите, чтобы он не играл?

Другой голос, плачущий:

— Наоборот, надо попросить его, чтобы он ни в коем случае не прекращал играть… ни в коем случае… это очень важно для мальчика…, ему надо это сказать… мальчик может услышать, именно эту музыку… ее слышно повсюду…

Это музыка со старой улицы, очень модная сейчас среди молодежи, в ней — безумное счастье первой любви и бесконечное, безутешное горе ее потери.