Но будь же разумной, Сара!.. Легко сказать! Легко грозить себе пальчиком, не представляя в полной мере грозящей опасности. Что если он больше не вернется? Возможно, он о ней и думать забыл. Она стала очередным трофеем ради статистики. Однако… Бывали же дни — и ночи, — когда они мирно беседовали, забыв, кто есть он и что, по его убеждению, представляла собой она. Они вместе обедали и спорили, меряясь силой, точно на турнире. Любили друг друга — да, любили, несмотря на то, что подчас он обозначал их отношения совсем другими терминами, нарочно подбирая их так, чтобы принизить происходившее между ними, свести к голой физиологии, грубым словам, которые ничего не объясняли и ничего не значили.

Сара лежала, всеми порами впитывая ласковое тепло и постепенно утрачивая ясность мысли, когда вошла Серафина, впервые за долгое время нарушив ее уединение.

— Синьорина, проснитесь, пожалуйста. Вредно спать на солнце.

Господи, подумала Сара, с тех пор, как я попала сюда, я потеряла всякий стыд! Она лениво перевернулась на спину и одной рукой закрыла глаза от солнца.

— В чем дело? — с вызовом спросила она, лихорадочно думая: неужели все кончено? Или герцог все-таки соизволил вернуться? Поскольку экономка продолжала хранить молчание, Сара сказала тем же ехидным тоном:

— Если он вернулся, передайте, что мне все осточертело и я не желаю его видеть. Я больше не позволю удерживать меня силой! Или он так обращается со всеми своими женщинами?

— Нет, синьорина, вы первая, кого герцог привез во дворец. До нас частенько доходили слухи — большей частью из газет — о его увлечениях, но никогда он не привозил женщин сюда. Ни разу. Простите за откровенность, синьорина, но иногда она только на пользу. Я старая женщина и много чего повидала, однако…

— Простите, Серафина, — Сара неохотно села и ощутила потребность прикрыть наготу. Она с благодарностью приняла из рук Серафины что-то сшитое из цветастого индийского хлопка. В голове у нее царил хаос от солнца и неожиданной речи экономки. В чем причина такого словоизвержения? Что у Серафины на уме?

Последовала небольшая пауза; Сара застегнула принесенный Серафиной саронг. Ей стало страшно — Бог знает почему. «Его увлечения»! Серафина произнесла это таким обыденным тоном. Черт побери, неужели она и дальше будет цепляться за человека, у которого легион любовниц по всему свету насколько хватало его лениво блуждающего взгляда? И этот ханжа, этот прожженный негодяй еще смел запрещать брату жениться на любимой женщине, в то время как сам взял да и воспользовался этой женщиной (по крайней мере, он сам так считал) против ее воли, не заботясь, о последствиях.

— Серафина… Вы хотели что-то мне сказать? Я устала от уклончивых фраз и грубой силы. Вы, конечно, понимаете, что скоро ноги моей здесь не будет?

Вместо прямого ответа Серафина цеплялась за какие-то обтекаемые фразы, стараясь перевести разговор в другое русло.

— Вы, верно, перегрелись — что я говорила? Это не просто вредно, но и опасно для здоровья. Пойдемте в дом, синьорина.

Экономка еще долго ходила вокруг да около, хотя по всему было видно: она явилась неспроста. Сара терпеливо сносила ее нотации и даже позволила отвести себя в ванную. В огромной мраморной ванне уже благоухала вода.

Ох уж эта ванна, символ декаданса, сооружение для капризных, избалованных наложниц, чьей единственной функцией было ублажать своего надменного господина. Сара умышленно сосредоточилась на подобных мыслях — лишь бы не вспоминать о его ласковых руках, много раз намыливавших ей спину… и все остальное.

И почему здесь нет обыкновенного, гигиеничного душа? Наверняка в его собственных покоях…

— Серафина!..

Прямая, как палка, пожилая женщина, с туго заколотыми на затылке волосами и в темном платье, не ушла, как обычно, оставив Сару нежиться в ванне; она явно подыскивала предлог, чтобы остаться, — к примеру, проверила, на месте ли пушистые полотенца, — и явно испытала облегчение, когда девушка заговорила первой.