Страна все еще была покрыта шрамами войны; некоторые постепенно затягивались, другие зияли, как открытые раны. Оливер раскрыл и сжал свою левую руку, чувствуя, как напрягаются и опадают мышцы под кожаным наручем, посмотрел на пашни, покрытые только что пробившимися всходами, и душа его радостно приветствовала их.

Он немного повернулся в седле и улыбнулся Кэтрин.

– Когда-то я ехал по этой дороге, не имея даже тени надежды, что все это снова станет моим, и, если бы не Годард, умер вот в этой ложбине, даже не подозревая, что может прийти такой день, как сегодня.

Его взгляд скользнул к гиганту, сидящему на высоком чалом коне. С ним примостились два мальчика: один рыжий, другой темный.

– Я не мог бросить вас, милорд. Помимо всего прочего, вы однажды спасли мне жизнь на дороге, – махнул рукой Годард, но Оливер отлично понимал, что он тронут и доволен.

Хозяин таверны ради такого случая красовался в своей лучшей тунике, а над его темной бородой изрядно потрудилась Эдит, которая ехала в повозке с поклажей вместе с приличным запасом своего знаменитого эля для грядущего пира.

– Почему мы остановились? – требовательно спросил Саймон, высунувшись из-за Годарда, чтобы взглянуть на отца. – Мы уже приехали?

– Почти, – ответил Оливер, с любовью посмотрев на своих сыновей. – Двадцать лет – большой срок. Можно немного и растянуть приятную минуту.

Он еще раз глубоко вдохнул воздух ложбины, обозначавшей границу земель Эшбери.

Саймон сморщил нос. Двадцать лет было слишком много для его понимания. Генрих зевнул и сунул в рот большой палец. Розамунда скромно сидела на своем пони, но маленькая лошадка норовила пойти боком и энергично махала хвостом, что свидетельствовало о сдерживаемом возбуждении всадницы.

Кэтрин окинула дочку исполненным любви взглядом, в котором сквозила материнская гордость, и улыбнулась. Она понимала, что чувствует Розамунда. У нее самой приятно сжималось сердце при мысли о предстоящем дне, и она была до глубины души рада за Оливера. Ему наконец-то вернули земли, которые принадлежали его роду с незапамятных времен. И он не просто возвращался домой, но и вез с собой будущее.

С Одинелом Фламандцем драться не пришлось. Он умер от загноившейся раны в тот самый месяц, когда Генрих стал королем. Его жена и дочь уехали в Лондон к дальнему родственнику, чьи земли никто не оспаривал.

Кэтрин радовало, что битвы не было. Судя по дошедшим до нее слухам, Одинел, хоть и являлся наемником, был вполне достойным человеком, на свой лад даже честным.

Если не считать тех нескольких месяцев, когда капитаном гарнизона был Рэндал де Могун, люди не слишком страдали под чужеземным владычеством.

Оливер шевельнул поводьями и слегка хлопнул Люцифера. Серый конь двинулся вперед. Мгновение Кэтрин любовалась плавными, слитыми движениями коня и всадника, затем поскакала за ними. Сегодня Оливера окружало сияние, как, собственно, и должно было быть. Его лицо буквально светилось, губы улыбались. Ничто не могло омрачить радости этого дня.

Со смерти Луи прошло почти два года. Поначалу воспоминания о его гибели, призрак его присутствия отбрасывали длинную тень. Были моменты, когда казалось, что даже мертвому Луи так легко разорвать связь между Кэтрин и Оливером. Но именно потому, что это было слишком легко, потому что никто из них не хотел, чтобы Луи победил, они боролись сперва друг с другом, рука об руку, и вышли из битвы сильными и сплоченными. Тень Луи все еще не исчезла, но стала мелкой и незначительной. Они могли повернуться к ней спиной и выйти на солнечный свет. Муж и жена. Кэтрин коснулась талисмана – любовного узла, – который висел на ее шее.

Наверное, Оливер уловил это движение, потому что кинул на нее вопросительный взгляд.