– А ты…

– Джес, – подсказал он, не дав кончить фразы. – Я теперь не Хесус, а Джес Гордон.

– Я слышала, тебя взяли на воспитание?

– Ты правильно слышала. Мои приемные родители Гордоны меня усыновили. Сам удивляюсь, с чего это им вздумалось. Я в то время был далеко не пай-мальчик. Плевать хотел на всех и на все на свете.

– Это точно, я помню.

– А ты была молодец, Дыня. Ты мне нравилась. – Он засмеялся открытым, глубоким смехом. – Ужасно рад, что наши с тобой пути снова пересеклись.

– И я рада, что у тебя все хорошо сложилось.

– Это уж точно. Мой папаша… он бы тебе понравился. Он сейчас уже не работает, а раньше был учителем английского в школе в Ньюбурге. Мы там жили. Он и в меня вогнал этот свой английский; все, что надо… правописание тоже. Помнишь, как ты меня обскакивала на всех диктантах?

– Это было нетрудно. Ты вообще был бы первым от конца, если бы не пригрозил другим ребятам, что вышибешь мозги каждому, кто напишет лучше тебя.

– А ты не боялась.

Она пожала плечами и махнула рукой подружке – миниатюрной кудрявой Шери Мак-олиф. Та была уже у дверей, придерживая тоненькой ручкой огромную черную папку, чуть ли не с нее ростом. Лорел взглянула на часы. Без десяти четыре. Ей тоже пора, иначе она опоздает на манхэттенский автобус. Но насмешливая улыбка Джеса каким-то образом удерживала ее.

– Просто у меня было много более страшных вещей в жизни, – ответила она.

И подумала о дяде Руди – о секретах, которые хранит от Энни так много лет. Сначала секрет о смерти Вэла, потом секрет о самом дяде Руди, ее «таинственном друге».

Все школьные годы и потом, когда она поступила в колледж, Руди навещал ее по три-четыре раза в год. Приезжал к концу занятий и забирал в свой лимузин. Расспрашивал о каждой мелочи – о преподавателях, о тех, кто ей нравится и не нравится, какие рок-группы она любит и какие телепередачи. В один погожий день они ездили в Риверсайд-парк и сидели на берегу озера, бросая хлебные крошки голубям и орехи белкам. Дядя Руди никогда ничего не рассказывал о себе. Это даже удивляло… Но о ней хотел знать все на свете. Иногда она замечала, что он смотрит на нее с таким напряжением, как, бывает, смотришь на классную доску, пытаясь выполнить домашнее задание. В такие минуты ей становилось страшно. Он никогда и пальцем не дотрагивался до нее – не обнимал, не брал за руку. Всегда только: «Привет, детка!» – и сразу распахивал дверцу машины, приглашая садиться.

В этом году он подарил ей на день рождения прекрасную статуэтку Мадонны из слоновой кости. Вещь была старинная и, видимо, очень дорогая. И было странно, что такой грубый человек, как дядя Руди, способен чувствовать такую тонкую красоту. Может быть, он втайне верит в Бога. Или думает, что она верит. Она была очень тронута. Но когда поцеловала его в щеку, он взглянул на нее так, словно получил некий бесценный дар.

– Да, ты была крепкий орешек, я помню.

Слова Джеса прозвучали так неожиданно, что она выронила тяжелый рулон с эскизами. Он упал на линолеум и рассыпался по листам. Подняв бумаги, она недоуменно взглянула на него – о чем это он?

– Я жила тогда в непрерывном страхе.

– Вот и я говорю – крепкий орешек.

– Наверно.

Она подумала об Энни, ухитрявшейся всегда сводить концы с концами, работавшей каждый день допоздна в магазине тети Долли. Энни распределяла их деньги с большой тщательностью (всегда говорила «наши» деньги, хотя Лорел за свою помощь Ривке с детьми получала такой мизер, что о нем и говорить было нечего) и всегда находила средства для нее – на ткани, на которых Лорел училась шить, на обувь, на рисовальные принадлежности, даже на кино, чтобы она могла пойти с подружками.