Увидит ли она его хотя бы еще один раз? Он говорил, что, может быть, приедет в Нью-Йорк, только не сказал, когда. Но, собственно говоря, какая разница, когда он приедет? То, что было в Париже, никогда не произойдет в Нью-Йорке, она просто не допустит этого! Хотя при этой мысли в душе поднимается тяжелое чувство сожаления… вместе с наивным желанием снова пережить все те неистово сладкие ощущения, которыми он наполнил ее до краев.

«Ну хорошо, пускай у меня был необыкновенный секс с Эмметом. Но это не имеет никакого отношения к моим чувствам к Джо».

Выкинув Эммета из головы, Энни решительно пошла через всю комнату к бару, с удовольствием прислушиваясь к легкому шуршанию своих дымчатых шелковых чулок – настоящих чулок из «Труа Картье». Наверное Джо не узнает ее. К тому же она сделала совсем короткую стрижку. И стала похожа, как сказала Долли, на Одри Хепберн в «Сабрине». И в довершение своего нового облика она приобрела у торговца на улице Сен-Пэр пару огромных колец в уши – деликатное сплетение серебряных проволочек и стеклянных бусин. Покачиваясь в ушах, они сверкали, словно канделябры.

«Когда он посмотрит на меня, он усомнится, та ли я, кого он знал. Он…»

Внезапно раздался похожий на ржание смех. Она взглянула налево и увидела женщину, очевидно, уже подвыпившую, рядом с Майком Дрейзером, поставщиком фирмы Пьера. Это был солидного вида господин с седыми усами, не сводивший глаз с Долли, которая, вспорхнув на стеклянный журнальный столик, любезничала с мужчинами, расположившимися на кушетке. У пианино нанятый Долли студент играл под Бобби Шорта, импровизируя некое переложение для джаза известного хита «Роллинг Стоунз» «Рубиновый вторник».

«Пора выйти из спячки», – подумала Энни. Надо хоть с кем-то пообщаться. Вон та женщина, тонкая, как былинка, в кашемировом платье, не Бэтси ли Адлер, которая играла вместе с Долли в фильме «Дамы в цепях»? Мужчина с унылыми глазами и большим животом, стоящий рядом с ней, казался смутно знакомым. А, да, ведь это Билл, пьяный Санта-Клаус, работавший у Мейси. Благодаря Долли он стал теперь консьержем в ее доме. Можно быть уверенным, что никто никогда не обвинит Долли в снобизме. Но Энни все-таки была не расположена сегодня ни к какому общению.

Пробравшись мимо группы гостей, устроившихся возле бара (интересно, кто они все такие?), Энни взяла бокал шампанского, предложенный барменом. У другого конца бара сидела Лорел и тоже с чем-то вроде шампанского. Лицо сестры было печальным, и Энни забеспокоилась. Когда они встретились на аэровокзале, Лорел казалась абсолютно счастливой. Но уже в машине Энни заметила, что с ней что-то не так.

С Лори что-то произошло. Она как-то осунулась. Энни сразу заметила это, но до сих пор не придавала значения. В лице была лихорадочная возбужденность, тревожившая Энни, хотя каким-то непостижимым образом это делало Лорел еще прекраснее. Она была без косметики, а из украшений – только улыбка. В персикового цвета платье, вероятно, сшитом ею самой, и с шелковой орхидеей в волосах, она затмевала всех женщин в гостиной.

Только один раз в жизни Энни видела такой пылающий румянец у сестры – когда ей было шесть лет и она болела пневмонией. Внезапно Энни вспомнила, что сегодня утром Лорел отказалась от завтрака.

«Неужели у нее опять начинается нечто подобное?»

Она подошла к Лорел и села рядом с ней на табурет.

– Что с тобой, зайчик? У тебя невеселый вид. Наверно, вечеринка не в твоем вкусе? Ни «Благодарных мертвецов», ни черных фонарей, ни раскрашенных физиономий, да?

Лорел пожала плечами, но все же слегка улыбнулась на шутку Энни:

– Да, я действительно здесь не на месте.

– Как и я, – призналась Энни. – Мне тоже здесь не по себе.