Потом я заметила, что она использовала это многословие, как пращ, который вращают все быстрее и быстрее перед тем, как спустить камень. После того, как я невольно выслушала вихрь слов, головокружительно повествовавших о рояле, об овощах, о цене на яйца, о том, как приятно быть молодой, мое внимание остановило следующее:

— Ах, барышни часто обвиняют родителей; но не так-то просто устроить счастье своих детей.

Я покачала головой самым поощрительным образом.

— Вы скажете, лучше бы я занималась своей кухней, а все-таки мне бы очень хотелось знать, что вы думаете об этом браке.

— Гм! Ничего особенного.

— Ничего особенного, вот именно. Ничего особенного. Ну, скажите, ведь этот молодой человек очень приличный; но я не очень-то люблю людей, которые никак не могут решиться. А вы?

— Ну, еще бы.

— Достаточно он взрослый, да или нет, чтобы знать, что ему делать?

— Казалось бы.

— Будь это мои дочери, ручаюсь вам, я бы живо все выяснила.

— А вы не думаете, что дело близится к решению?

— К решению! К какому? Может быть, к такому, что он женится на младшей. В таком случае, это непорядок. Старшая предпочла бы все, что угодно, и я ее понимаю. Не надо забывать, что поначалу и речи не было о мадмуазель Март. Во-первых, родители всегда хотели выдать замуж сперва старшую. А потом, если б не этот случай, мадам предпочла бы подождать еще годика два, пока г. Барбленэ не выйдет в отставку.

— Досадно, что все это так сложилось.

— Да, досадно. Хоть вы и недавно начали бывать в доме, видно, что вы уже все знаете. Иначе я бы не стала говорить с вами об этом. Понятно, что барышни ничего от вас не скрывают. Да собственно говоря, никого и нет, кто бы мог дать им лучший совет, чем вы.

— Да что вы! Вам так кажется!…

— Да, да! По тому, как вы говорите, я вижу, что, по-вашему, с упрямыми только теряешь время и труд. Конечно, с мадмуазель Март, несмотря на ее кроткий и ласковый вид, не легче справиться, чем со всякой другой. А я, заметьте, скорее поладила бы с ней, чем с мадмуазель Сесиль. Но, в сущности, мадмуазель Сесиль, может быть, привязана гораздо глубже. Например, мадмуазель Март любит мать, понятно, раз это мать, но ровно столько, сколько надо. Да, да. И потом, что там ни говори, а старшая в своем праве. Ну, я вам надоедаю. Вам уже достаточно прожужжали уши всем этим то те, то другие. До свиданьица, барышня. По такой погоде, как эти две недели, нельзя ожидать, чтобы овощи подешевели.

Она удалилась, держась середины улицы. Вид у нее был не совсем такой, как у обыкновенной служанки. Никому бы не пришло в голову, по крайней мере в цивилизованном городе и вне периода беспорядков, оказать ей неуважение, помешав ей пройти или толкнув ее корзину.

У Барбленэ ее можно было смешать с местным устройством, по рассеянности принять ее за нечто вроде мебели, способной передвигаться по звуку голоса. Но здесь она приобретала другое значение. Глядя, как она удаляется ровным шагом по самой оси улицы Сен-Блэз, я говорила себе, что тем временем г-жа Барбленэ сидит в своем кресле и, может быть, хмурит брови, чтобы не забыть воспротивиться коварной боли, а также чтобы лучше ощущать напряжение власти, которое требуется для ведения целого дома.

Г-жа Барбленэ в некотором роде присутствовала на улице Сен-Блэз. Г-жа Барбленэ принимала участие в полной достоинства поступи своей служанки. Улица Сен-Блэз, не переставая быть самой торговой и самой оживленной улицей города, становилась, в частности, местом, откуда семья Барбленэ извлекает свою пищу, то есть в некотором роде домашней улицей.