Тимоша пришел в себя к утру. Свежо. У костра, обхватив колени, сидит Андрейка и смотрит, как роем поднимаются в звездное небо искры. Тимоша попытался встать, застонал от боли.

Андрейка услышал, вскочил:

— Очнулся?

— Пить, — попросил Тимоша.

Андрейка нацедил из висевшего над костром казана чашу кипятка, настоянного на духмяной траве, поднес Тимоше. Тот выпил жадно, обжигаясь. Опустил голову на ветки, принялся вспоминать, что с ним приключилось. Вспомнил: на них стрельцы навалились. Упал Сальков, ложились под секирами ватажники. Крики и стоны, брань и рев…

Андрейка догадался, о чем думает Тимоша, сказал:

— Кого не в бою, того после добили. Иные в Пахре утонули. Уходить в лес надобно, покуда стрельцы не нагрянули.

Неделя минула, как пристали Тимоша с Андрейкой к атаману Салькову, — и вот уже нет ватаги.

Встал Тимоша — голова кружится, гудит. Чем ударил проклятый стрелец? И раны на голове нет, а гудит и тошнит. Зашатался. Андрейка поддержал.

— Дай бердыш, опираться на него, — сказал Тимоша.

В лесу сели передохнуть. Рассвело, выглянуло солнце. С граем потянулось к Пахре воронье.

— Зловредная птица, — заметил Тимоша, — на мертвечину падкая. С очей начинает. — Поднялся, положил руку Андрейке на плечо, — Не горюй, отлежусь, лес — покрова наша.

По пятницам государь открывал «сидение с бояры» — Думу, Умащивались бояре и думные дворяне на лавках вдоль стен «по породе и чину», поодаль от царского места, а в самом конце Грановитой палаты стояли думные дьяки, переминались с ноги на ногу.

Дума при царе Василии — одна тоска, разве что указы послушают, кого куда воеводой слать, кому над войском стоять либо посольство править.

Откуда у боярина умной мысли взяться, коли под страхом живет? То холопы с Ивашкой Болотниковым грозились, нынче самозванец трясет, к себе в Тушино требует…

На Думу бояре собрались по привычке, для порядка. У Шуйского лик страдальца, в голосе дрожь:

— Воры Троице-Сергиеву лавру осадили, святую обитель обстреливают, до Владимира дошли. Ванька Годунов, Каин, к самозванцу переметнулся, ратью Коломне грозил, да на князе Пожарском ожегся…

Сидевший в кресле пониже престола патриарх Гермоген одобрительно качнул головой, а Шуйский свое ведет:

— Разбои на дорогах грозят обернуться для Москвы голодом, мором, а воеводы наши тушинцам тыл показывают. — И посмотрел с укором на брата, князя Ивана.

Того на прошлой неделе тушинцы побили на Ярославской дороге. Он опустил глаза, дернулся сердито.

Василий откашлялся:

— Воздадим должное князю Пожарскому: удержал Рязанскую дорогу от разбойников.

— Будем уповать на Господа, — вставил Гермоген.

— Воистину, владыко.

Тут Прокопий Ляпунов подал голос:

— Покуда князь Михайло Васильевич Скопин в Новгороде силу соберет, нам надобно освободить Ярославскую дорогу и Стромынку.

Дмитрий Шуйский заметил ехидно:

— С каким воинством? Да и не по чести думный дворянин Прокопий себя держит, государя прерывает.

— А вы, Шуйские, по чести поступаете? Сколько раз воинство губили и от воров зайцами бегаете!

Зашумела Дума, застучала посохами: кто сторону Ляпунова держит, кто — Шуйских, насилу унялись.

— Лучше бы вы на рати такую воинственность казали, — скорбно вымолвил Василий, — а то пропустили Сапегу в северные земли и в Заволжье. Нашим бы дворянам и детям боярским к новому бою готовиться, ан они службу ратную побросали и по домам кинулись, а за ними вослед инородцы побежали.