– Как с вами связались?

– Мне позвонили по телефону. Ко мне домой.

– Это был обычный способ связи?

– Обычный – не скажу. Но так уже бывало.

– И что вам сказали?

– Принять в 18 часов в Руасси пассажиров, вылетающих в Мадрапур и лететь вместе с ними.

– Уже одно это нарушало общепринятый порядок. Стюардесса, которая регистрирует пассажиров в аэропорту, и стюардесса, которая летит вместе с ними, – это две различные службы.

– Вы правы, – говорит бортпроводница.

– Кто вам звонил?

– Начальник.

– Как его зовут?

– Он назвал мне фамилию, но я не расслышала. Была очень плохая связь.

– И вы не попросили его повторить?

– Я не успела. Он дал мне инструкции и тут же повесил трубку.

– Какие это были инструкции?

– Я вам уже говорила: прибыть к 18 часам в Руасси.

– А потом?

– Подняться на борт за пять минут до вылета.

– Это нормально для бортпроводницы – подниматься на борт так поздно?

– Нет. Обычно мы приходим в самолет за час до посадки пассажиров, чтобы успеть все подготовить.

– Вам было сказано, чтобы вы не входили в кабину пилотов?

– Нет.

– Тогда почему же вы не сделали этого?

Бортпроводница спокойна и вместе с тем напряжена. Благонравно сложив руки на коленях, но временами тяжело дыша, она, хотя все ее ответы звучат вполне правдоподобно, чувствует себя не в своей тарелке. Может быть, это вызвано агрессивностью подозревающего ее в чем‑то Блаватского. Ведь это общеизвестно: когда людей считают виновными, они через какое‑то время начинают ощущать, что и вправду в чем‑то провинились.

Безжизненным голосом и словно не надеясь, что собеседник ей поверит, бортпроводница говорит:

– Я считаю, что бортпроводница не должна входить в пилотскую кабину, пока ее туда не позовут. Особенно когда она не знает командира корабля.

– А объявление? – сурово спрашивает Блаватский. – Кто дал вам текст объявления?

– Никто. Я нашла его в galley.

– Что вы имеете в виду под galley? – спрашивает Караман.

– Кухню, – говорю я. – Французские бортпроводницы употребляют английское слово.

– А, – со своей обычной гримасой отзывается Караман.

– И это объявление не поразило вас тем, что оно крайне неполно? – снова говорит Блаватский, недовольный тем, что его перебили.

– Поразило.

– И вы даже не подумали попросить командира корабля его дополнить?

– Я не хотела делать это по собственной инициативе, – устало говорит бортпроводница. – Это выглядело бы так, будто я его критикую.

Наступает молчание, и внезапно Робби начинает смеяться. Все глаза устремляются на него, и он говорит:

– Извините меня, мистер Блаватский, но все это так нелепо, так по‑американски…

– Так по‑американски? – насупив брови, переспрашивает Блаватский.

– Не сердитесь, прошу вас, – говорит Робби, и в его живых глазах прыгает насмешливый огонек, – но одна вещь меня действительно поражает: вы буквально погрязли в американских стереотипах и даже не замечаете этого!

– И что же тут американского? – сухо осведомился Блаватский.

– Да все! – весело отвечает Робби. – Дознание! Cross examination, detective story![25] Ничего не упущено! Но помилуйте, это все так комично! – продолжает он, смеясь.