Там есть один холм — там, в глубине — один-единственный холм, с которого, в ясные дни, видна бывает, вдруг, тоненькая, за всеми прочими холмами, полями, чуть более светлая, чем лес, синеющий на горизонте, чуть более темная, чем небо, синеющее над лесом, тоненькая, совсем тоненькая, темно-синяя полоска — чего же? Это море, удивительным образом, море, бесконечно далеко отступившее, внезапно, безмолвно и призрачно возникающее за всеми полями, холмами, между лесом и небом, сливаясь с ними, отделяясь от них.

Как август, — сказал мне Макс. — Как август, как август.

5

По ночам, прислушиваясь к шорохам и скрипам в чужом доме, где я снял комнату, я провожу, как сказано, линии, я вычерчиваю, как уже говорилось, узоры; я хотел бы разметить его сразу все, целиком — как карту — это огромное, со всеми его дорогами, — холмами, полями, — мостами и реками, — без конца расширяющееся, блаженной тревоги исполненное пространство; совершенно отчетливо, внутри, в себе, засыпая, я чувствую его напряжение, — растяжение, пафос дистанций; я стараюсь удержать его, собрать его; не позволить ему разбежаться… с радостью, наконец, я отмечаю в нем, — как на карте — некий — совсем иной город (в отличие от Москвы утративший свое название…) — город садов, дворцов, набережных, — мостов и каналов, — куда мы отправились вместе с Максом, в конце лета и прежде чем возвратиться в Москву, всего на несколько дней.

И было, я помню, уже почти по-осеннему холодно, когда мы стояли, в последний раз, на обозначенной лишь столбиком и скамейкой остановке у въезда в деревню; и в уже почти по-осеннему тонком, прозрачном и тихом воздухе кружились, я помню, ложились на землю, на асфальт, на белый песок у обочины, — первые, желтые листья; и Макс, я помню, выходил на середину шоссе, и смотрел в ту сторону, откуда — из-за дальнего, опять-таки, леса — должен был появиться, и очень долго не появлялся, опять-таки, — и вот, наконец, появился — внезапно и призрачно — показался, приблизился и подъехал автобус; и садясь в него, с передней площадки, и в последний раз, уже из окна, посмотрев на столбик, скамейку, я вдруг понял, что я вернусь, — что очень и очень скоро (зимою? весною?..) вернусь я в эту маленькую, за дюной притаившуюся деревушку, — с ее соснами облаками, — безусловными облаками, несомненными соснами, — и что если вообще когда-нибудь, где-нибудь, то именно здесь, очень скоро, начнется это — движение куда-то (неизвестно куда…), приближение к чему-то (непонятно к чему…), это — поворачивание обратно, к которому я так долго готовился, так долго стремился и которое (думаю я теперь…) вот, теперь, наконец, началось.

А там, в том — совсем другом городе (в отличие от Москвы утратившем свое название, но зато сохранившем, почти сохранившем свой облик, а значит, и свои названия: названия улиц, садов и набережных, — мостов и каналов, — проспектов и площадей…) — Макс, на второй или, может быть, на третий день по приезде (он поселился у своих знакомых, я у своих; в тот день мы не виделись с ним…) — Макс, сворачивая с Невского проспекта на Екатерининский канал (и собираясь, должно быть, выйти через Михайловский парк, мимо Летнего сада, на Дворцовую набережную: обычный его маршрут…) — Макс, сворачивая с Невского на канал, столкнулся вдруг с шедшим ему навстречу, сворачивавшим, соответственно, с канала на Невский, Сергеем Сергеевичем.