Что? Макс? Да, конечно, он, Сергей Сергеевич, уже думал об этом.

— Вы… об этом… уже…

Конечно. Конечно.

Мы вышли из театра, вдвоем; был вечер, тихий, вновь теплый. Да и как мог он не думать об этом? Трудно, в самом деле, не заметить известного соответствия между вашей пьесой и…

— Чем же? Чем же? — спросил я.

И тем, к примеру, что говорил ему Макс — не далее, как этой зимою, у него, Сергея Сергеевича, на даче — что, кстати, и побудило его, Сергея Сергеевича, предложить Максу…

— Как все это странно, — сказал я.

О да, весьма удивительно. Но такого оборота он, конечно, не ожидал.

— Я тоже, — сказал я. — Все сходится, все совпадает.

— Значит…

Мы дошли до метро; мы остановились у входа: где-то, я помню, между газетным киоском и табачным ларьком: в каком-то, следовательно (так я подумал…) до смешного случайном месте…

— Значит — что же? — Макс… в ваших замыслах… Расскажите мне о них, наконец… Вы пишете, значит, не только пьесы, но еще и некий… роман?

— Я не пишу пьес… во множественном числе, — сказал я. — И я не пишу… я только собираюсь писать… некий, в самом деле, роман. И я так давно собираюсь писать его, что я уже сам не знаю, будет ли он написан… когда-нибудь. Или я начну писать его… очень скоро, или… вообще никогда.

— Но как бы то ни было, в этом романе… Макс?..

Вот именно, в том-то и дело.

Он опять рассмеялся, я помню.

— Но, — смеясь по-прежнему, — но позвольте узнать… если в вашем романе будет… а он ведь там будет?.. театр…

— На маленькой площади…

— Тем более… если будет там, значит, и пьеса, которую, я надеюсь, мы скоро начнем репетировать… то — что же? — и ваш покорный слуга…

— Во всяком случае, — так я ответил, — некий режиссер в моем романе тоже, разумеется, будет… Но конечно, при том огромном различии, которое существует между, скажем так, жизнью… и…

— Да, да, конечно, я понимаю.

Ах (думаю я теперь…) там шли ведь какие-то люди, входили в метро или, наоборот, выходили; и там был, я помню, фонарь: над ларьком, над киоском; и огороженный железною решеткою клен: между ними; и листья его, попадая в свет фонаря, меняли, и вновь меняли, конечно, свою окраску, свои очертания; и на земле валялись окурки, обрывки газет, мусор; и где-то, на заднем плане, был шум машин, звук шагов: по асфальту… и посреди всего этого, всей этой жизни…

— Да, — снова сказал Сергей Сергеевич, — вы должны странно, очень странно себя чувствовать…

— Вы тоже, — сказал я.

— Я? Почему же?

— Ну как же, Сергей Сергеевич… Ведь все это вы, в общем… устроили…

— Почему же я? — спросил он.

— Ну как же, — сказал я. — Это вы убедили меня дописать пьесу… которую я вообще не собирался писать… Вы решили ставить ее. Вы же и Макса пригласили в театр… Таким образом…

— Нет, — сказал он. — Все это как-то само собою… устроилось. По-моему, — он опять рассмеялся, — по-моему, вы несколько преувеличиваете мою роль… в вашем романе.

Я тоже рассмеялся, конечно, в ответ. Я опять был: почти счастлив, конечно.

Да, так что же делать? — говорил, тем временем, Сергей Сергеевич (устроитель и режиссер…).