Сказать, что мне надоела журналистика, значит, не сказать ничего. Она мне надоела заглавными буквами. Вот так: НАДОЕЛА. В тридцать три просыпаться по утрам от того, что звонит мудак с диким именем Аннатроллий, считающий себя моим шефом; выслушивать долгую нутотень про умного сына на противоположном берегу Тихого океана — я представляла этого сына, по мэйлу пытавшегося толкнуть мне партию грузовиков системы Amrican БелАZ... представляла и чувствовала, что придет день, и я убью Аннатроллия и всю его семью. При чем здесь журналистика? — спросите вы. «А хер его знает», — отвечу я и буду, как всегда, права, потому что всю жизнь плевать хотела на причинно-следственные связи.

В общем, я не очень долго думала, в какую сферу подамся после того, как откину перо. Два вида деятельности с детства привлекали меня до приятности в животе: профессия смотрителя маяка и профессия егеря-обходчика. Поскольку ни то, ни другое мне не светило и теперь, выбора практически не оставалось. Другими словами, мне было все равно. Ну, или почти все равно. Так почему бы и не туристическое агентство?

Называлось оно простенько: «Кербер и сын». Разметалось же практически в центре Владивостока, в старинном особнячке, приткнувшемся к зданию местного союза художников, угол Светланской и Алеутской, вход со двора — там, где старая водокачка и паркинг краевой администрации. Аренда площадей здесь очень дорогая, а турфирма занимала ни много ни мало два этажа из четырех возможных. Телефон мне дал один приятель. Я позвонила. Мне назначили.

Господин Кербер поразил меня своей синей шеей. Она была, конечно, не примитивного кобальтового цвета, а очень разнообразных оттенков, от лазоревого блика на крупном и круглом, как канализационное колено, кадыке, до матового индиго под ушами. От шеи было невозможно отвести взгляд. Во всяком случае я, немало повидавшая уродов в своей жизни, вынуждена была собрать все силы, чтобы смотреть визави в лицо, а не под.

— Вас рекомендовал очень уважаемый человек, — сказал господин Кербер и назвал фамилию моего приятеля. Из уст Кербера фамилия друга прозвучала, как рык с переходом на лай: многие остзейские фамилии звучат в исполнении остзейцев именно так; это мою фамилию можно лишь промяукать. Или ударить ею в колокол,

— Спасибо, — почему-то сказала я.

Первые две недели я не занималась ничем, не считая попыток въехать в ситуацию. Никого из своих новых коллег я в глаза не видала: по выражению секретарши Нелли, все работали «в поле». Из ее не очень фактурных речей я сумела выяснить лишь то, что:

1) агентство действительно элитное (кто бы сомневался!);

2) маршруты индивидуальных туров (насколько я поняла, для очень богатых иноземцев) часто выходят за пределы страны (глубоко за пределы — выразилась Нелли);

3) господин Кербер не приветствует даже подобия утечки информации (конкуренция? — понимающе спросила я, на что Нелли залезла вместо ответа под стол за упавшей ручкой и просидела там, пока я не вышла из приемной).

Тем не менее по прошествии этого полумесяца, проведенного мною с худлитом в руках, я получила зарплату, сопоставимую с гонораром за какой-либо заказной фуфел накануне крупного политического мероприятия. На радостях пошла и купила яхтсмену новый куртяк на зиму. «Ага, спасиб», — сказал он.

На семнадцатый день тунеядства господинн Кербер (звали его, кстати, Эдуард Эдуардович) вызвал меня к себе и, сияя бирюзовым кадыком, сказал:

— Вы должны в очень короткий срок — я думаю, это будет максимум девять дней — подготовить экскурсию по пушкинским местам.

— Понятно, — кивнула я.

— Вам не может быть понятно, — возразил шеф, — потому что я еще не закончил.