Его злит, что я вижу его растерянность и бессилие. Наверное, любую беду или неприятность он считает делом стыдным и интимным. Для него нет худшего кошмара, чем предстать перед Вивьен таким, не суметь выпутаться из этого абсурда.

– Ну, у меня-то своей нет, забыл? Вивьен мне ближе всех, и я позвоню ей, черт подери.

Голос у меня срывается.

– Пожалуйста, полицию, – говорю я в телефон и оборачиваюсь к мужу: – Зря я согласилась на переезд. Этот дом проклят. Живи мы в другом месте, этого бы не случилось.

– Что за бред?!

У Дэвида такой вид, будто ему влепили пощечину. Я оскорбила его любимый отчий дом.

– Неужели ты думала, что я брошу сына?

– Конечно, нет! Феликса мы взяли бы к себе.

Столь откровенно мы на эту тему еще не говорили.

– Прекрасно! И забрали бы его от мамы, которая после Лориной смерти заменила ему родную мать! Не верится, что ты могла такое предложить!

– Полицию, пожалуйста. Мне надо заявить о… Я и так уже прождала!

– Все пройдет, все образуется, – бормочет Дэвид себе под нос, садится на ступеньку лестницы и опускает голову на руки.

Как бы он ни старался держаться, изумление и обида его переполняют. Прежде он никогда не плакал на моих глазах. Должно быть, он уже сомневается в своей правоте. И я понимаю: он не простит меня за то, что я видела его смущение.

– Надо успокоить ребенка. Дэвид, послушай меня, пожалуйста. Ребенок напугался.

Беспомощный, растерянный детский плач пронзает мне сердце. Я из последних сил держусь на ногах.

Бедняжка Флоренс. Страшно подумать, как она, наверное, сейчас страдает. Мне нужно лишь одно – прижать ее к себе, почувствовать ее нежную щечку.

Из горла Дэвида вырывается стон:

– Что ты несешь! Послушай себя – «ребенок»! Это же наша дочь, наша Флоренс. Как тебе не стыдно такое устраивать? Положи телефон! Сама пойди и укачай ее.

Он злится не только на меня, но и на себя – за то, что простодушно поверил, будто сможет начать все заново. Поверил в счастливую жизнь со мной и Флоренс. Сейчас ему, наверное, стыдно и совестно за ту эйфорию, в которой он жил последние две недели. А мне грустно от того, что я понимаю его боль куда лучше, чем он может понять мою.

– Помогите, скорее, мне надо заявить… Да, конечно, извините.

Женский голос в трубке просит меня успокоиться. Я так рыдаю, что они не могут разобрать слов.

– … Заявить о похищении.

Расслышали со второго раза.

Горе троих человек эхом разнеслось по дому.

– Да, похитили мою новорожденную дочь Флоренс. Меня зовут Элис Фэнкорт.

– Элементарная логика! Теперь, когда исчезли Элис с ребенком, это ясно всякому, у кого есть мозги! А что этот Фэнкорт какой-то не такой, я понял сразу, едва его увидел.

Саймон подыскивал слова, чтобы объяснить свои подозрения.

– Я не вижу в нем человека. Смотришь на него и видишь пустоту. Помнишь песню Билли Айдола «Глаза без лица»?

– Считай меня тупицей, – пожала плечами Чарли, отлично сознавая, что Саймон никогда не сказал бы такого вслух, – но могу поклясться, что лично руководила бригадой, которая занималась тем делом, и даже могу поклясться, что мы нашли убийцу.

– Я в курсе, – досадливо отмахнулся Саймон.

В те дни он еще носил форму патрульного. Чарли знала, о чем говорит. И все же в голове Саймона беспрестанно звучал голос, призывающий в темноте Элис. А за этим голосом – один и тот же вопрос: могла ли Элис сбежать, не предупредив его? Ведь она должна понимать, что ее исчезновение не только заинтересует Саймона как полицейского, но и встревожит чисто по-человечески.