|
Не могу сказать, оценивал ли он мое психическое состояние или же пытался уловить какие-то важные сигналы в моем облике либо одежде, но он определенно засмотрелся на меня. Полицейский в штатском. Представился детективом. И то и другое, пожалуй, добрый знак. Помню, кто-то говорил, что полицейские в штатском выше чином. Облик детектива тоже обнадеживает. Не красавец, но выглядит серьезным и основательным, а главное – встревоженным. По нему не скажешь, что он действует на автомате, лишь бы спихнуть работу и дождаться конца дня. У него кривоватая переносица – наверное, нос сломан, – большие серые глаза, он хорошо сложен, плечистый, крупный, но не толстый. Дюжий – вот как бы я его описала. Дэвид рядом с ним кажется щуплым нарциссом с дорогой стрижкой из итальянского салона, а детектив явно стригся в дешевой парикмахерской за пару фунтов.
Лицо квадратное, грубоватое. Такое легко представить высеченным в камне. Я готова видеть в этом человеке защитника и спасителя тех, кто попал в беду, борца за справедливость. Надеюсь, он и меня защитит. Думаю, мы примерно ровесники. – Элис Фэнкорт. Представившись, на ватных ногах подхожу ближе, протягиваю руку. Дэвида бесит, что я обошлась без истерики и не похожа на помешанную. – Она пьяна, – сообщает Дэвид. – Когда вернулась, от нее разило. Ей даже водить еще нельзя. Две недели после серьезной полостной операции. Она угрожала мне ножом. От такого поворота у меня перехватывает дыхание. Я понимаю, что Дэвиду не по себе, но как он может хаять меня перед посторонними? Я бы никогда не обошлась так с ним. Любовь не оснастишь рубильником, чтобы включать и отключать по своему желанию. Тут до меня доходит, что, возможно, Дэвид зол на меня именно потому, что сильно любит. Хотелось бы так думать. Во время последнего телефонного разговора с матерью Дэвид согласился, что мне, несмотря на рекомендации врача, уже можно сесть за руль. А вот теперь, похоже, думает иначе. Дэвид привык во всем соглашаться с матерью. Ее категорические распоряжения он обычно принимает молча и смиренно, а когда матери нет поблизости, пускается рассуждать о жизни ее же словами и фразами, будто осваиваясь в чужой роли. Иногда я задаюсь вопросом, знает ли Дэвид, что он за человек? Или это я совсем его не знаю? – Мистер Фэнкорт, прошу вас. Нападки ни к чему. У вас обоих будет возможность высказаться. Давайте для начала разберемся, что произошло, ладно? – Разберемся? У меня украли ребенка! Вам надо бежать разыскивать его. При этих словах детектив, похоже, смутился. Подозреваю, что ему неловко за меня. «К чему вся эта мелодрама, – должно быть, думает он, – когда у мужа на руках живой и здоровый младенец?» – Да вот же Флоренс, – злобно отрубает Дэвид. – Моего мужа, должно быть, мучит совесть, – отчаянно убеждаю я, чувствуя, как испаряется мое самообладание. Детектив явно не поверил мне, и слова рвутся стремительным потоком: – Ему совестно, вот он и злится. Он должен был смотреть за ребенком, а сам заснул. Входная дверь была открыта! Мы никогда не оставляем ее! Значит, кто-то заходил и подменил нашу Флоренс этим… Я показала рукой, не в силах продолжать. – Да ерунда все это! На самом деле Флоренс – вот! И обратите внимание, инспектор, кто ее держит, ухаживает и кормит, пока мамочка ломает комедию. Дэвид обернулся ко мне: – «Совестно, вот и злится» – какая чушь! А вы знаете, чем она зарабатывает на жизнь? Ну-ка, расскажи инспектору! – Я не инспектор, а просто детектив, – поправил Уотерхаус. – Мистер Фэнкорт, агрессия не поможет делу. Дэвид ему не по душе, но полицейский верит ему, а не мне. – Эта агрессия вызвана испугом, – поясняю я. |
