— Потому что со мною пошел не Морис. Дело было вот как: нынче под утро Вильмен объявил, что ему нужно четверо, чтобы разведать два места — Курсежак и Мальвиль. Из рядов вышли только мы с Морисом. Оба новички. Тогда Вильмен обложил ветеранов, и под конец вызвались двое. Одного Вильмен приставил ко мне, другого к Морису. Морис сейчас в разведке у Курсежака.

— Я вот чего не пойму. Нынче утром Вильмен послал разведчиков в Курсежак и в Мальвиль. А почему не в Ла‑Рок?

Пауза. Эрве посмотрел на меня.

— Но ведь мы заняли Ла‑Рок, — произнес он с расстановкой.

— Как! — воскликнул я. И, сам не знаю почему, привстал со стула. — Как? Вы заняли Ла‑Рок? Когда?

Вопрос бессмысленный. Не важно когда. Важно, что Вильмен занял Ла‑Рок, что он в ЛаРоке. Со своими винтовками образца 36‑го года, со своими обстрелянными парнями, базукой и военным опытом. Я вижу — мои товарищи побледнели.

— Банда, — пояснил Эрве, — захватила Ла‑Рок вчера вечером на закате.

Я встал и отошел от стола. Я был сражен. Накануне утром я послал разведчиков осмотреть оборонительные сооружения Ла‑Рока, а под вечер того же дня Ла‑Рок взяли, но взяли не мы, а другие. И если бы мне не пришла в голову мысль захватить пленного вопреки протестам Мейсонье, который настаивал на соблюдении моей дурацкой инструкции, сегодня же утром мы с товарищами подошли бы к стенам Ла‑Рока в полной уверенности, что одержим легкую победу. На беду, у меня слишком живое воображение: я сразу представил себе, как нас на открытом месте поливает истребительный огонь семнадцати винтовок.

Ноги у меня задрожали. Сунув руки в карманы, я повернулся спиной к столу и подошел к окну. Распахнув настежь обе створки, я вздохнул полной грудью. Но вспомнил, что пленник наблюдает за мной, и постарался взять себя в руки. Наша жизнь зависела от сущего пустяка, от случайности, вернее, от двух — одной несчастной, второй счастливой, причем вторая спасла нас от последствий первой. Вильмен взял Ла‑Рок накануне того дня, когда я сам собирался взять его приступом, но за несколько часов до того, как идти на приступ, я добыл у Вильмена «языка». Мысль о том, что от этих нелепых совпадений зависит твоя жизнь, хоть кого научит скромности.

С непроницаемым лицом возвращаюсь к столу, сажусь и бросаю:

— Рассказывай дальше.

Эрве рассказывает о взятии Ла‑Рока.

Когда стемнело, Бебель, переодетый женщиной, в одиночку подошел к южным воротам города с маленьким узелком в руке. Часовой, охранявший башню, — позже мы узнали, что это был Лануай, — впустил его, и Бебель, убедившись, что рядом никого нет, перерезал ему горло. А потом открыл ворота своим. Город был взят без единого выстрела.

По просьбе Мейсонье я предоставил ему слово.

— Сколько у вас винтовок образца 36‑го года? — спросил он пленника.

— Двадцать.

— А боеприпасов много?

— Думаю, что да. Выдачу их ограничивают, но не слишком строго. У Вильмена правило такое, — добавил Эрве, — всегда иметь на двадцать винтовок два десятка стрелков.

По просьбе Мейсонье Эрве подробно описал базуку. Когда он кончил, вступил в разговор снова я.

— Никак не пойму, сколько вас все‑таки — семнадцать или двадцать?

— Вообще‑то двадцать. Но в сражении у Фюмеля мы потеряли троих. Так что осталось семнадцать. Потом ты убил одного — значит, шестнадцать. И меня взял в плен — выходит, пятнадцать.

Ошибиться невозможно, по голосу слышно: он очень рад, что оказался среди нас.

Помолчав, я спросил:

— Ты давно знаешь Мориса, которого завербовали вместе с тобой?

— Еще бы! — оживился Эрве. — Мы друзья детства.