Итак, все идет, как надо. Да, медленно... Но ее на этом пути не собьют никакие ветры, не увлекут никакие соблазны.

Глава шестая

Якорь надежды

Майкл Фадден расхаживал по комнате и чувствовал, как тревога возвращается к нему. Он смотрел на холст размером четыре на четыре, исполосованный синими и красными линиями, которые, казалось, должны были не выявить рисунок, а напротив, затушевать его. Это было похоже на детскую картинку, когда ребенок, нарисовав что-то, берет карандаш и бездумно водит по ней.

Майкл хорошо знал, откуда у него возникла такая манера.

Он остановился посреди комнаты, уставившись в пол, будто на темных досках он мог рассмотреть свое прошлое. Он начинал как художник-реалист. Писал пейзажи, от которых веяло теплом и нежностью, портреты, на которых люди были узнаваемы.

Тогда он жил далеко от этих мест — в Сент-Поле, что на Миссисипи. На противоположном берегу — Миннеаполис. Эти города называют близнецами, что верно лишь отчасти. Сент-Пол более тихий, низкорослый, в то время как Миннеаполис настоящий современный центр, весь в блеске реклам и огнях небоскребов. Майкл изучал историю в университете Миннеаполиса, а рисовал просто для себя. Это было его увлечение.

Фадден оторвал взгляд от пола и посмотрел в окно. По небу плыли темные облака, угрожающие дождем, и душу его, казалось, тоже заволокли тучи.

А потом он поехал на север Калифорнии, собирать материал для преддипломной работы. Он выбрал, казалось бы, неожиданную для себя тему — история индейского поселения в Скотт-Вэлли.

Странная вещь — подсознание, подумал Майкл. Именно оно, а не что-то иное, заставило его сделать подобный выбор.

По глазам ударил яркий свет — молния блеснула совсем близко, и следом, почти без перерыва, раздался мощный удар грома. Казалось, крыша не выдержит и расколется надвое, а потом и сам дом. И покатятся, словно срубленные мечом, островерхие башенки, и никогда уже не будет старинного дома, выстроенного в викторианском стиле и купленного влюбившимся в него Майклом Фадденом.

Майкл повел плечами и прошелся рукой по волосам. Ему ли бояться раскатов грома? Ему ли, слышавшему грохот орудий и треск автоматных очередей? Ему ли?.. А имена боевых друзей навечно занесены в книгу памяти, что хранится на Арлингтонском кладбище в Вашингтоне.

— Все горькое, что произошло в твоей жизни, Майкл, никуда не денется, твоя задача — переплавить, перемешать это с другими событиями твоей жизни, и тогда ты будешь спокойнее, чем сейчас, — говорил ему сухопарый доктор, поблескивая очками.

После контузии Майкла Фаддена отправляли домой. Каким молодым был он тогда, в 1974 году.

— И еще один совет, Майкл, постарайся не заталкивать слишком глубоко свою боль, от нее будет легче избавиться, если она окажется близко к поверхности. Ты сольешь ее в подходящий момент — вот и все. Ты меня понял, мальчик? — с грустной улыбкой напутствовал доктор.

Тогда Майклу Фаддену показалось, что он все понял. Он был, как в тумане, как во сне, как под гипнозом. Все случилось так стремительно: еще вчера он был добровольцем, здоровым и сильным, а сегодня он — контуженый...

— А еще, мой друг, постарайся рационально распорядиться тем, что дает тебе статус ветерана... Хоть что-то полезное ты должен из всего этого извлечь.

И Майкл Фадден пошел учиться в университет.

За окном снова громыхнуло, но сердце отпустило, как было всегда, стоило Майклу Фаддену вспомнить доктора Маковски. Да, он был прекрасным психиатром, многие парни, побывавшие в пекле войны, обязаны ему тем, что сумели найти свое место в жизни.

Майкл оглядел комнату и наткнулся взглядом на холст. Ну конечно, догадка обожгла сердце, он снова пишет ее.

Они познакомились, когда Майкл Фадден приехал в Скотт-Вэлли собирать материал об индейцах.