|
Всех затюкала, оборала, обкричала, придралась к мелочам, изматерилась. А со мной – прямо мать родная: «Ниночка, Ниночка, хочешь кофейку?» Странно, да? Мы с Олесей в нормальных отношениях, но не подруги. И такая внезапная любовь у нее ко мне возникла. Насторожиться следовало, а я, коза, обрадовалась, что директриса сегодня для меня пряник медовый. Пришла Юргина, принялась, как обычно, цепляться – руки у меня липкие, грязные. Вот интересно, как она это ощутила, разглядела? В салоне все мастера маникюр-педикюр только в перчатках делают. И волосы мои Юлии в лицо лезут. Еще смешнее – в шапочке я. «Запах в кабинете мерзкий, открой окно». Выполнила ее приказ, и через полминуты новое распоряжение: «Закрой немедленно стеклопакет. Решила меня гриппом заразить?»
Нина покачала головой. – Объяснять ей, что ОРВИ вирусом вызывается? Да никогда! Начала базу накладывать, а та загустела. Ну, думаю, наверное, Олеся закупила материалы на пределе срока годности, себе в карман толстую сумму положила, а мастеру потом мучиться. Поглядела на флакончик и думаю, что-то не так. Но что? Наверное, мне кажется. Сделала Адамовой когти. Та, как обычно, сказала, что я грязнуля, плохо все оформила. Чаевые Юлия никогда не дает, всегда последней записывается, на двадцать один час. Салон работает до десяти вечера. Маникюр-педикюр никогда за шестьдесят минут не сделать. Нет, можно, но неаккуратно, мне совесть не позволяет так поступать. Поэтому приходится задерживаться, ну, и другим тоже. Ресторан, ресепшен – все ждут не дождутся, когда барыня-сударыня-дворянка соизволят домой отправиться. А она после процедуры еще чаю попьет, медленно, со смаком. Понятно, почему после того, как Юлия наконец-то уезжает, все сразу стремглав уносятся домой. И я не исключение – умчалась тогда со скоростью ветра. На следующий день начинаю работать с другим клиентом, а база такая как надо, прекрасно ложится. И лишь тогда я к пузырьку присмотрелась, поняла, что не так вчера было с основой. Я всегда на этикетке, в уголке, ставлю ручкой маленький крестик. Зачем? Работают у нас волшебницы с кривыми руками, разольют свой расходник – и шмысь в чужой кабинет тайком. Поставят там пустую тару, а чужую к себе унесут. Пусть директор кого угодно, только не их ругает. После смерти Адамовой со мной такое проделывали. Пришла после выходных, во флаконе с блеском ничего нет. А я же помню, что он почти полный был, когда домой уходила. Взяла пузырек, пошла по кабинетам, нашла свой, показала крестик мастеру. Та давай выкручиваться: «Не брала! Уборщица, небось, перепутала». Нина посмотрела прямо мне в глаза. – И как стукнет мне в голову – наверное, Олеся мне базу с ядом сунула, чтобы Адамову на тот свет спровадить. Игнатова никогда маникюршей не работала. Про то, что основа от чего-то добавленного густеет, ей неизвестно, да и Вадиму тоже неясно. Про мой крестик Олеся понятия не имеет. Вот так! Пару недель еще поработала, потом сообщила, что заболела, наврала, будто надо лечь на операцию. Бюллетень дали аж на два месяца. Олеся рассердилась: «Увольняйся, нам здесь хилые без надобности». А мне только это и надо. Вы стали моей последней клиенткой. Прощай, «Вако»!
Глава двадцать девятая
– В салоне убивают клиентов? – уточнил Макс. – Да, – подтвердила я, – осторожно так, тихо. |
