– Ты мог бы струсить, когда она пошла на тебя с ножом, но ты этого не сделал, правильно? Ты ухватился рукой прямо за клинок и попытался отнять его.

Уилл сделал паузу и попытался переварить героизм, который она ему приписывала. Он задал единственный вопрос, который имел для него значение:

– Ты гордилась мной?

– Ты шутишь? Я так тобой горжусь. Ты спас меня. Ты спас всех нас.

Уилл коснулся шины на своей руке. Он вспомнил окровавленную тряпку, которую она обмотала вокруг его руки, прежде чем отправиться с ним в больницу.

– Что ты чувствовал? – спросила она.

– Когда отобрал у Вайолет нож? – она кивнула. Он знал, что это была еще одна деталь, которую она хотела, чтобы он рассказал Трине. Но эмоции не были его сильной стороной. Он мог только догадываться.

– Я чувствовал смелость.

– Да, ты поступил смело, как герой. Но ты знаешь, даже героям страшно в такие моменты. Тебе не кажется, что ты был и немного напуган?

– Да, – ответил Уилл. – Я был напуган.

– А что ты почувствовал, когда нож распорол твою руку? – Уилл поморщился. Когда нож распорол его руку. Это было слишком ужасно, чтобы вспоминать.

– Боль, – ответил он. Она держала палец во рту. В ее глазах было задумчивое, рассеянное выражение.

– Да, – ответила она, прикусив заусенец. – Твоя сестра действительно причинила тебе боль.

Тугой узел в животе Уилла не ослаб, даже когда отец вернулся с работы.

Дуглас направился прямо к кухонному шкафу и достал оттуда любимую «чашку». Это был дешевый синий пластиковый стакан – высокий и непрозрачный, так что можно было лишь догадываться, что потягивает отец. В этот вечер, заметил Уилл, он наполнил его вишневой газировкой.

Дуглас выпивал около ящика из двенадцати литровых бутылок газировки в неделю. В последнее время каждый раз, когда он открывал одну из них, она взрывалась, будто кто то успел их потрясти.

После того, как они проговорили свою версию событий, Джозефина позвонила Трине и договорилась о встрече. И теперь, глядя на отца, Уилл не мог перестать думать о напоминании, которое мама нацарапала на семейном календаре: «Встреча с Триной, 14:00». Упомянет ли мама о ней за ужином? А Дуглас, пребывающий в своем посткоитальном оцепенении, хотя бы притворится, что ему не все равно?

Пока они молча жевали свой ужин, Уилл проследил за взглядом отца, направленным на римские цифры висящих в столовой часов. Еще несколько минут, и отец скроется в своем кабинете, и из за запертой двери будут доноситься эмоциональные вопли спортивных комментаторов.

Уилл вспомнил случайный звонок из кармана отца. Вы потрясающая женщина. В голосе Дугласа слышались дерзкие нотки, и это было так непохоже на бесцветный размеренный тон, которым он разговаривал дома.

– Никто не возражает, если я вас оставлю? – как по сигналу сказал Дуглас, отодвигая стул. Джозефина взглянула на Уилла с поджатыми губами и обидой в глазах.

– Мы не возражаем, – ответил Уилл. – А ты куда?

– Куда? – повторил Дуглас. Еда в тарелке, которую он держал в руке, была съедена лишь наполовину.

– Просто пойду к себе, отвечу на пару писем. – Прежде чем Дуглас удалился в свой кабинет, он с агрессивной, чрезмерной силой провел губкой по гранитной столешнице. Он скреб сотейник с таким мученическим выражением, какого не было и у Иисуса на кресте.

Уилл всерьез намеревался раскрыть двойную жизнь отца. Отец не мог просто взять и предать его мать. Он не мог держать за дураков остальных членов семьи. Неужели Дуглас действительно думал, что остальные не заметят, как за последние месяцы изменились его внешность и поведение? Неужели он правда считал, что никто не заметит блеска в его глазах? Или то, как он зачастил в спортзал, словно собирался бороться за золото на ближайшей летней Олимпиаде? Уилл был полон решимости докопаться до сути дела.