Последние несколько месяцев она пыталась не думать о своих чувствах к Финчу. Она не позволяла себе назвать это влюбленностью. Влюбленность не бывает предвестником любви – обычно она предвестник того, что от твоего сердца останется один фарш.

– Да, я. Послушай, Имоджин дома?

– Она в душе. Что то случилось? Куда ты пропала?

– Ты можешь ее как нибудь позвать? Я не знаю, когда смогу позвонить в следующий раз.

– Боже, Херст. Тебя что, копы задержали, и это твой единственный телефонный звонок? Мне найти тебе адвоката?

– Я не в тюрьме. Просто позови Имоджин, хорошо? Я звоню по карточке и не знаю, сколько на ней еще денег.

Вайолет провела еще несколько минут, изучая надписи на стенах телефонной кабинки, когда Имоджин наконец взяла трубку.

– Вайолет? Ты в порядке? Финч сказал, что тебя арестовали за эти семена. Это возмутительно! Они легальны! Черт возьми, мы купили их в садовом отделе на фермерской ярмарке!

– Меня не арестовали. Это долгая история. Думаю, мать лжет про меня – что я напала на Уилла. Отец отвез меня в Фоллкилл.

– Подожди. Что? В психиатрическую больницу?! Что тебе там делать? Нам приехать за тобой?

– Вы можете приехать навестить меня. Я не могу выйти, пока мне не разрешат.

– Кто не разрешит? Врачи или родители?

– Врачи.

– И как же, по ее словам, ты напала на Уилла?

– Я не знаю. Что то с его рукой. Нож или что то подобное. Боюсь, у меня могут быть серьезные проблемы. Мама сейчас решает, будет ли выдвигать против меня обвинение.

– Черт возьми, ты шутишь, что ли? Это серьезно, Вайолет. Тебе надо выбираться оттуда. Мои родители вытащат тебя. Моя мама сейчас стоит рядом.

– Нет, Имоджин, не надо беспокоить этим твою маму. Она и так сейчас борется с…

– Вайолет? С тобой все в порядке?

Вайолет подумала, что сердечная, великодушная Берил Филд была именно той матерью, о которой она всегда мечтала. Именно Берил научила ее параллельной парковке; именно она объяснила ей, как рисовать стрелки («Откинь голову назад и прикрой глаза наполовину. Думай как Мэрилин Монро»). В тот вечер, когда их хор выступал на весеннем концерте, Берил мягко предложила Вайолет снять колготки с уплотненным мыском, на которых ранее настояла Джозефина. («Ну вот! Так то лучше, правда? – сказала Берил, едва свернутые колготки оказались в кармане Вайолет. – Ты и так выглядела прекрасно, но теперь ничего не отвлекает от твоих хорошеньких эспадрилий с открытым носом»). Берил задавала вопросы, требующие большего, чем просто «да» или «нет», – вопросы, которых никогда не задавала Джозефина: куда Вайолет хочет съездить, какие качества она находит привлекательными в парнях, что она думает по поводу подачи документов в колледж.

Естественно, Джозефина считала, что Берил бесхребетная и слишком балует детей; ей нравилось подшучивать над тем, как Берил воспитывает Имоджин, словно та была «драгоценной маленькой снежинкой», – хотя, полагала она, на самом деле Имоджин нужна мама с твердыми убеждениями и характером, чтобы «посрывать с ее лица весь пирсинг».

– Я в порядке, – ответила Вайолет, борясь со слезами.

– Имоджин говорит, ты в психиатрической клинике в Фоллкилл. Что случилось, дорогая?

Вайолет могла не уловить хрипотцу и усталость в голосе Берил. Это было так непохоже на когда то жизнерадостную женщину, находившую время, чтобы наделать гигантских абстрактных скульптур из пластиковых труб или преподавать танцы с хулахупом в общественном центре Стоун Ридж.

Вайолет хотела попросить помощи, но все еще не была полностью готова оспорить обвинения матери. Ей нужно было больше информации. Ей нужно было время, чтобы выстроить стратегию защиты.