— Я, дедушка, от твоего имени всё написал, — признался Вася, доставая из кармана свёрнутую в трубку школьную тетрадку. — Тебе только прочесть осталось да подпись поставить… Мол, всё точно и правильно.

— Ну-ка, ну-ка, что ты там насочинял? — заинтересовался Семён Иванович, беря у Васи тетрадь.

Он нацепил на нос очки в железной оправе и углубился в чтение. Читал неторопливо, раздумчиво, частенько хмыкал, почёсывал затылок, пока не отложил тетрадь в сторону.

— Вот это да-а… — Дед сокрушённо покачал головой. — Наворотил ты, внучек, всякой всячины. Вали, мол, кулём, потом разберём.

— А что? — насторожился Вася. — Разве неправильно? Я же как лучше хотел…

— Лучше? Кому? — переспросил дед. — Интересно, какая с того польза будет, если ты меня, деда Печкина, в герои произведёшь?

Было мгновение, когда Вася чуть не ляпнул, какую от всего этого можно извлечь пользу. Транзистор вот-вот будет у них в руках. И это только начало. Потом посыплются на семью Печкиных и другие блага: дедушку приглашают в город, он выступает по радио и телевидению, к нему приезжают корреспонденты, в колхозе с ним, как с заслуженным ветераном, считаются, предоставляют всяческие льготы.

Но Семён Иванович сидел задумчивый, без улыбки. И у Васи язык не повернулся, чтобы заговорить о каких-то там выгодах.

— Задал ты мне задачку, — бормотал между тем Семён Иванович и вдруг с серьёзным видом попросил: — Помог бы ты мне, Василий!

— В чём это?

— Ты рассуди своей головой… Сколько у нас в деревне стариков вроде меня?

— Не знаю, не считал…

— Семеро нас таких стариков! А ты в своей тетрадочке такое написал, что шуметь начнут про одного Семёна Печкина. Хорошо это?

— А чем плохо?

Семён Иванович покосился на внука:

— Ты уж взрослый парень и должен понимать. Мы, старики, тоже когда-то были ребятами, вот как вы, теперешние. Потом подросли, мужиками стали. А всё равно — жизнь на виду, всё друг про дружку знали… И сейчас хоть мало нас осталось, но мы про себя всё помним. Кто как жил да куда клонился. Понятно?

Вася невольно поднял голову и встретил строгий взгляд дедушки.

— Понятно, — на всякий случай ответил он.

— А что тебе понятно?

— Ну, рассердятся старички, приятели твои… Обижаться станут.

— Не то главное, что обижаться станут, — перебил его Семён Иванович. — А то, что, может, обида эта — справедливая.

— Как это справедливая? Разве не ты первым трактористом был, не в тебя кулаки стреляли?..

— Подумаешь, событие! А разве другие меньше перетерпели да вынесли… Вот хотя бы покойный Степан Синицын, слесарь с завода, председатель нашей коммуны. Или возьми бабку Евдокию Грачёву. Она же из всей округи первой из девчат за трактор села. Ни угрозы её не испугали, ни клевета, ни проклятья. Да ещё и других женщин подняла. Честно жила Евдокия, смело, ни о какой корысти для себя не думала. Ну, и поплатилась за это. Словили её кулаки ночью в поле, облили керосином да и подожгли, как вот известного сибирского тракториста Дьякова. Еле мы тогда спасли Дуняшу, огненную нашу трактористку. А теперь она параличом разбита, к постели прикована.

— Дедушка, — признался Вася, — так мы и про Евдокию Грачёву материал собрали… беседовали с ней наши ребята.

— А раз знаете, надо бы её первым числом и упомянуть. А ты всё про меня да про меня… Я, конечно, прятаться не собираюсь, но и наперёд тоже лезть не хочу… — Семён Иванович решительно вернул Васе тетрадь.