— Лашом, вчера; они очень недовольны и считают, что СРЛ на ложном пути.

Робер пожал плечами.

— Вполне возможно, что Лашом и его группа мелких леваков недовольны: однако они напрасно принимают себя за Центральный комитет. Я виделся с Лафори всего неделю назад.

— Лашом виделся с ним позавчера, — сказала Надин. — Уверяю тебя, — продолжала она, — это серьезно. Они держали расширенный военный совет и решили, что следует принять меры. Лафори собирается поговорить с тобой.

Робер помолчал с минуту, потом сказал:

— Если это правда, то есть от чего прийти в отчаяние!

— Это правда, — сказала Надин. — Они говорят, что, вместо того чтобы работать в согласии с ними, твое СРЛ проповедует политику, враждебную им, что этот митинг по сути является объявлением войны, что ты разъединяешь левые силы и что они вынуждены будут начать против тебя кампанию.

В голосе Надин слышались довольные нотки; она наверняка не сознавала всей важности того, что говорила; когда у нас случаются серьезные неприятности, она переживает, но маленькие помехи ее забавляют.

— Вынуждены! — повторил Робер. — Это восхитительно! И притом именно я разъединяю левые силы! Ах, они ничуть не изменились, — с гневом добавил он, — и никогда не изменятся! Им хотелось бы, чтобы СРЛ беспрекословно повиновалось им; при первых признаках независимости они приписывают нам враждебные действия!

— Если ты не согласен с ними, они неизбежно обвиняют в этом тебя, — резонно заметила Надин. — Ты поступаешь точно так же.

— Можно иметь различные точки зрения и сохранять единство действий, — сказал Робер, — в этом и есть смысл Народного фронта.

— Они считают тебя опасным, — продолжала Надин, — они говорят, что ты действуешь по принципу чем хуже, тем лучше и собираешься саботировать восстановление страны.

— Послушай, — сказал Робер, — хочешь — занимайся политикой, не хочешь — не занимайся, но главное, не будь попугаем. Если бы ты думала своей головой, то поняла бы, что их политика грозит катастрофой.

— Они не могут действовать иначе, — возразила Надин. — Если бы они попытались взять власть, тут же вмешалась бы Америка.

— Им надо выиграть время, согласен. Но они могли бы взяться за это иначе, — пожав плечами, сказал Робер. — Я готов признать, что у них трудное положение; их так или иначе загнали в угол. С тех пор как сошла со сцены СФИО{68}, им приходится играть все роли сразу, они поочередно изображают то левое крыло левых сил, то правое. Но именно поэтому они должны были бы приветствовать появление другой левой партии.

— Так вот! Они этого не приветствуют, — заявила Надин. Она вдруг поднялась; ее удовлетворял произведенный ею маленький эффект, и ей не хотелось втягиваться в дискуссии, в которых она, разумеется, не сумела бы одержать верх. — Пойду прогуляюсь.

Мы тоже встали и пошли пешком вдоль набережных.

— Я немедленно позвоню Лафори! — сказал Робер. — Подумать только, ведь так необходимо держаться вместе! И они это знают! Но никогда не согласятся, чтобы помимо них существовали левые силы. Социалистическая партия сошла на нет, поэтому на Народный фронт они согласны. Но молодое движение, которое начинает, похоже, совсем неплохо, их не устраивает...

Он продолжал свою гневную речь, и, слушая Робера, я думала: «Не хочу покидать его». Прежде меня ничто не смущало при расставании с ним: мы любили друг друга так же, как жили, — на все времена. Но теперь я знаю, что у нас всего одна жизнь, большая часть которой уже прожита, а будущее чревато опасностью. Робер не только уязвим. Внезапно мне даже почудилось, будто он очень хрупок. Он сильно ошибся, положившись на доброжелательность коммунистов, и теперь, ввиду их враждебности, вставали серьезные проблемы.