Меня разбудил запах кофе; я открыла глаза и улыбнулась, увидев на соседнем стуле свое синее шерстяное платье в объятиях серого пиджака. Тень темного дерева пустила листья, трепетавшие на ярко-желтой занавеске. Льюис протянул мне стакан, и я залпом выпила апельсиновый сок, который этим утром имел вкус выздоровления: как будто нега наслаждения была болезнью; или как будто вся моя жизнь была долгой болезнью, от которой я начала избавляться.

Это было воскресенье, и в первый раз за год над Чикаго сияло солнце; мы отправились на лужайку на берег озера. В кустах ребятишки играли в индейцев, было много влюбленных, которые держались за руки; по роскошной воде скользили яхты, карликовые самолеты, красные, желтые и блестящие, словно игрушки, кружили у нас над головой. Льюис вытащил из кармана листок бумаги.

— Два месяца назад я написал о вас стихотворение...

— Покажите.

Я почувствовала легкий укол в сердце; сидя у окна под репродукцией Ван Гога, он написал эти стихи для целомудренной незнакомки, отказавшей ему в поцелуе; в течение двух месяцев он думал о ней с нежностью, а я уже была не той женщиной; он наверняка заметил тень на моем лице, ибо с тревогой сказал:

— Я не должен был показывать вам его.

— Напротив, оно мне очень нравится. — Я с трудом улыбнулась: — Но теперь эти губы ваши.

— Наконец-то, — молвил он.

Тепло его голоса успокоило меня; минувшей зимой моя сдержанность тронула его, но, конечно, он гораздо больше радовался теперь, так что бесполезно мучить себя; он гладил мои волосы, говорил мне простые, ласковые слова, надел на палец старинное медное кольцо;{101} я смотрела на кольцо, слушала непривычные слова; щекой я ловила знакомый стук незнакомого сердца. От меня ничего не требовалось: довольно было того, чтобы я оставалась такой, какая есть, и желание мужчины превращало меня в прекраснейшее чудо. Это так успокаивало, что, если бы солнце остановилось посреди неба, я предоставила бы вечности идти своим путем, не обращая на нее внимания.

Но солнце клонилось к земле, трава становилась прохладной, в кустах все смолкло, яхты уснули.

— Вы простудитесь, — сказал Льюис. — Пройдемся немного.

Казалось странным снова очутиться на ногах, согреваясь лишь собственным теплом, странно, что мое тело умело двигаться, занимая свое особое место, тогда как весь день оно являло собой отсутствие, негатив: оно дожидалось ночи и ласк Льюиса.

— Где вы хотите ужинать? — спросил он. — Можно вернуться домой или куда-нибудь пойти.

— Пошли куда-нибудь.

Этот день был таким голубым, таким ласковым, что я чувствовала: меня переполняет нежность. Наше прошлое ограничивалось тридцатью шестью часами, наш горизонт сводился к одному лицу, и наше будущее — это наша постель: мы слегка задыхались в этой спертой атмосфере.

— А если нам попробовать клуб черных, о котором вчера говорил Бит Билли?

— Это далеко, — сказал Льюис.

— Зато мы немного прогуляемся.

Мне хотелось развлечений. Чересчур напряженные часы утомили меня. В трамвае я дремала на плече Льюиса. Я не пыталась освоиться в этом городе, не сомневаясь, что тут не существовало, как в других городах, четких магистралей и привычных транспортных средств. Надо было следовать известным обычаям, к которым Льюис приноровился, и места словно возникали из небытия. Клуб «Делиса» возник из небытия в окружении сиреневого сияния. Возле двери находилось огромное зеркало, и мы вместе улыбнулись нашему отражению. Моя голова доходила как раз до его плеча, вид у нас был счастливый и молодой. «Какая красивая пара!» — весело сказала я. И сердце сразу сжалось: нет, мы не были парой и никогда не будем.