— Ну что ж, дело выиграно! — сказал Дюбрей. — Половина людей в ярости, другая половина в восторге, но все предрекают сотни три представлений.

— Жозетта была хороша, правда? — спросил Анри.

— Очень хороша, и притом она так красива, — немного поспешно сказала Анна и с раздражением добавила: — Но ее мать — до чего гнусная ведьма! Я только что слышала, как она сплетничала с Верноном. У нее совсем нет стыда.

— Что она говорила?

— Я потом вам расскажу, — ответила Анна, бросив взгляд по сторонам. — У нее ужасные друзья!

— Это вовсе не ее и ничьи друзья, — возразил Дюбрей, — это весь Париж: нет ничего более жалкого. — Он виновато улыбнулся: — Я убегаю.

— А я останусь ненадолго, чтобы повидать Поль, — сказала Анна. Дюбрей пожал руку Анри:

— Вы зайдете к нам завтра или послезавтра?

— Да, нам надо принять решение, — ответил Анри. — Это срочно.

— Звоните, — сказал Дюбрей.

Он торопливо направился к двери, радуясь тому, что уходит, и не скрывал этого; да и Анна оставалась лишь из вежливости, она чувствовала себя неловко: что же все-таки сказала Люси? «Вот почему Лашом с Венсаном не пришли на ужин, — подумал Анри. — Они все меня осуждают за то, что я компрометирую себя с такими людьми». Он украдкой взглянул на Поль, застывшую немым укором, и, продолжая приветствовать элегантных гостей, которых представлял ему Верной, спрашивал себя: «Это я виноват? Или обстоятельства изменились?» Было время, когда они знали своих друзей и врагов, с риском для жизни любили друг друга и до смерти ненавидели. Теперь любая дружба омрачалась оговорками и обидой, ненависть выветрилась; никто уже не был готов отдать свою жизнь или убить.

— Пьеса очень интересная, — напыщенно произнес Ленуар. — Сложная пьеса. — И добавил в нерешительности: — Я только сожалею, что вы не подождали немного с ее представлением.

— А чего ждать? Референдума? — спросил Жюльен.

— Вот именно. Сейчас не время подчеркивать слабости, которые могут проявить левые партии.

— К черту! По счастью, Перрон решился-таки наконец воспротивиться немного: конформизм ему не к лицу, даже окрашенный в красное. — Жюльен усмехнулся: — Теперь коммуняки устроят тебе такой разнос, что у тебя пропадет желание подпевать им.

— Не думаю, что Перрон злопамятен, — возразил Ленуар с горечью, в которой ощущалось беспокойство. — Одному Богу известно, сколько раз лично мне доводилось слышать грубые окрики со стороны компартии, однако я не позволю себя обескуражить. Они могут оскорблять, клеветать на меня, но им все равно не удастся склонить меня к антикоммунизму.

— Иначе говоря: меня пнут в задницу, а я подставлю другую половину, — со смехом сказал Жюльен.

Ленуар залился краской.

— Анархизм — это тот же конформизм, — ответил он. — Скоро ты станешь писать для «Фигаро».

Он с достоинством удалился, а Жюльен положил руку на плечо Анри со словами:

— Знаешь, твоя пьеса неплохая; но она была бы гораздо забавнее, если бы ты сделал из нее шутовскую комедию. — Неопределенно махнув рукой, он обвел взглядом присутствующих: — Новогоднее ревю со всем этим бомондом — вот была бы потеха.

— Так напиши сам! — с раздражением ответил Анри. Он улыбнулся Жозетте, демонстрировавшей свои золотистые плечи окружавшим ее почитателям; направившись к ней, Анри встретил затравленный взгляд Мари-Анж, которую Луи прижал к буфету; он говорил ей что-то, глядя прямо в глаза и глотая мартини.