|
В саду гостиницы в Антигуа лавина красных, фиолетовых и синих цветов свисала вдоль стволов деревьев и полностью закрывала стены; неистово хлестал теплый дождь, и привязанный попугай со смехом сновал вверх-вниз по своей жердочке. На берегу озера Атитлан мы спали в бунгало, украшенном огромными охапками гвоздик; пароход, на котором женщины, увенчанные красными лентами, баюкали грудных младенцев, завернутых с головы до плеч в цилиндрический капюшон, доставил нас в Сантьяго. В один из четвергов мы высадились на рынке Чичикастенанго. Площадь была заполнена палатками и лотками; женщины в вышитых блузках и отливающих всевозможными красками юбках продавали зерно, муку, хлеб, сушеные фрукты, тощую птицу, глиняную посуду, мешки, пояса, сандалии и километры тканей таких красивых расцветок — сродни витражам и керамике, что даже Льюис ликовал, ощупывая их.
— Купите эту красную материю! — говорил он. — Или же зеленую с птичками. — Подождите, — отвечала я. — Надо все посмотреть. Самые чудесные из всех чудес были очень старые huipils {Сорочки, рубашки индейцев (исп.)}, которые носили некоторые крестьянки. Я показала Льюису на одну из тех блузок со старинной вышивкой, где небесно-голубой цвет смешивался с приглушенным красным и золотым: — Вот что я хотела бы купить, если бы это продавалось. Льюис внимательно посмотрел на старую индеанку с длинными косами: — Может, она и продала бы. — Никогда я не осмелилась бы предложить ей это. Да и на каком языке? Мы пошли бродить дальше. Женщины месили ладонями тесто для тортильи, на огне томились кастрюли с желтым рагу; семейства закусывали. По бокам площади стояли две белые церкви, к которым поднимались по лестницам; на ступеньках мужчины, одетые опереточными тореадорами, размахивали кадилами. До большой церкви мы добрались сквозь густой дым, напомнивший мне мое благочестивое детство. — Имеем ли мы право войти? — спросила я. — А что они могут нам сделать? — отвечал Льюис. Мы вошли, и я чуть не задохнулась от тяжелых пахучих ароматов. Ни стульев, ни скамеек, ни одного сиденья. Покрытый плиткой пол походил на цветник, состоявший из свечей с розовым пламенем; индейцы бормотали молитвы, передавая из рук в руки маисовые колосья. На алтаре лежала мумия, украшенная парчой и цветами; напротив, увешанный тканями и драгоценностями, находился большой окровавленный Христос с измученным лицом. — Если бы можно было, по крайней мере, понять, что они говорят! — сказал Льюис. Он смотрел на старика с шершавыми ступнями, который благословлял стоявших на коленях женщин. Я потянула Льюиса за руку: — Пошли. От этого фимиама у меня разболелась голова. Когда мы вновь очутились на улице, Льюис сказал: — Знаете, я не думаю, что индейцы очень счастливы. Одежда у них веселая, но сами они — нет. Мы купили пояса, сандалии, ткани; старуха в чудесной huipil была по-прежнему там, но я не решилась подступиться к ней. На площади в кафе-бакалее несколько индейцев пили, собравшись вокруг стола; жены сидели у их ног. Мы заказали текилу {Текила — водка из мексиканской агавы. (Примеч. пер.)}, нам подали ее с солью и маленькими зелеными лимонами. Два молодых индейца, шатаясь, танцевали ради собственного удовольствия; они настолько не способны были веселиться, что душа разрывалась на них глядя. Снаружи торговцы начали складывать свои лотки; из глиняной посуды они делали сложные сооружения, которые водружали себе на спину; накинув на лоб кожаный ремень, помогавший им поддерживать ношу, они неторопливо пускались в путь. — Вы только посмотрите! — сказал Льюис. — Они принимают себя за вьючных животных. — Наверное, они слишком бедны, чтобы держать ослов. — Думаю, да. |
