— Я вам верю, — ответила я и села перед туалетным столиком, собираясь навести красоту.

— Ужинать будем на свежем воздухе в Сентрал-парке, — сказал Льюис. — Похоже, место очень красивое и кормят там очень хорошо. Что вы на это скажете?

Я улыбнулась:

— Скажу, что, если мы с вами действительно рано освободимся, это замечательно.

Льюис смотрел на меня в нерешительности.

— Мне очень хотелось бы, чтобы Марри вам понравился.

— Это почему?

— Ах! У нас появились планы! — радостным тоном сообщил Льюис. — Но надо, чтобы он вам понравился, иначе ничего не выйдет.

Я вопросительно смотрела на Льюиса.

— У него есть дом в маленькой деревушке, под Бостоном, — продолжал Льюис. — Он приглашает нас туда, и мы сможем оставаться у него, сколько захотим. Это намного лучше, чем возвращаться в Чикаго: в Чикаго, верно, еще жарче, чем здесь.

И снова я почувствовала огромную пустоту под ложечкой.

— Сам он живет в этом доме или не живет?

— Живет вместе с женой и двумя ребятишками. Но не бойтесь, — слегка насмешливым тоном добавил Льюис, — у нас будет своя отдельная комната.

— Но, Льюис, у меня нет желания проводить этот последний месяц с другими людьми! — возразила я. — Я предпочитаю сильную жару в Чикаго, но быть наедине с вами.

— Я не понимаю, почему день и ночь надо быть только вдвоем под предлогом того, что мы любим друг друга! — резким тоном сказал Льюис.

Прежде чем я успела ответить, он вошел в ванную комнату и закрыл дверь.

«Что это значит? Может, ему и правда скучно со мной?» — в тревоге спрашивала я себя. Я надела кружевную блузку и шуршащую юбку, которые купила в Мехико, золотистые сандалеты и в полной растерянности остановилась посреди комнаты. Ему скучно? Или тут что-то еще? Я потрогала ключи, которые он бросил на стол, бумажник, пачку «кэмел»: как могла я так плохо знать Льюиса, если так сильно любила его! Среди разбросанных бумаг я заметила письмо на бланке издателей и развернула его: Дорогой Льюис Броган. Раз вы предпочитаете немедленно приехать в Нью-Йорк, мы согласны. Мы сделаем все необходимое. Условимся на полдень в четверг. Продолжение я читала как сквозь туман, дальнейшее не имело значения. Вы предпочитаете немедленно приехать в Нью-Йорк, вы предпочитаете, вы... В тот вечер, когда Поль устроила свой призрачный банкет, я почувствовала, как почва уходит у меня из-под ног. Сегодня все оказалось еще хуже. Льюис не был безумным, а значит, безумной стала я сама! Я рухнула в кресло. Это письмо он написал всего лишь через неделю после ночи в Чичикастенанго, той ночи, когда он говорил: «Я люблю вас, глупая милая уроженка Галлии». Я помнила все: языки пламени, ковры, его старый халат, дождь, стучавший в окна. И он говорил: «Я люблю вас». Это было за неделю до нашего приезда в Мехико: за минувшее время ничего не случилось. Тогда почему? Почему он решил сократить наше пребывание вдвоем? Почему он мне солгал? Почему?

— О! Не стройте такую кислую физиономию! — сказал Льюис, выходя из ванной комнаты.

Он думал, что я сержусь из-за приглашения Марри, я не разуверяла его; невозможно было выдавить из себя ни слова. За время поездки в такси мы не произнесли ни слова.

В ресторане Сентрал-парка было прохладно. По крайней мере зелень, камчатные скатерти, ведерки, полные льда, обнаженные плечи женщин создавали ощущение прохлады. Я выпила одну за другой две порции мартини и благодаря этому, когда появился Марри, смогла пристойно произнести несколько фраз. В ту пору, когда мне нравились знакомства без будущего, я наверняка была бы рада встрече с Марри. У него все было круглое — голова, лицо, тело, и, возможно, поэтому за него хотелось ухватиться, как за спасательный круг; а какой приятный был у него голос! Услыхав его, я поняла, как сухо звучал теперь голос Льюиса.